Главная
Скачать тексты
Рассказы
Стихи 93 года
Стихи 1994-2017 годов

                                  Зубик

	Друзей у меня не было никогда. Почему - не знаю. Вернее, нет - знаю, 
только этого парой слов не объяснишь. 
	Семья моя со среднестатистической точки зрения выглядела вполне 
благополучной. Оба родителя имелись в наличии, работали, на учете в диспансерах 
не состояли. Отдельная небольшая квартирка на окраине Москвы в то время 
считалась пределом мечтаний советского человека. Я учился в школе, перебиваясь с 
тройки на четверку, что давало мне возможность, с одной стороны, не оставаться на 
второй год, а с другой - не выглядеть  в глазах ровесников "ботаником" со всеми 
вытекающими отсюда последствиями.
	Мой отец был простым токарем, однако любил классическую музыку, не 
курил, пил довольно редко, интересовался международными событиями и 
совершенно не умел материться. Большую часть свободного времени дома он 
проводил на крохотной табуреточке в углу, скрывшись за очередным номером 
"Известий". Возможно, поэтому я с трудом могу вспомнить его лицо.
	Мама моя, учительница, напротив, владела искусством нецензурной брани в 
совершенстве, что в сочетании с невыносимо писклявым тембром голоса 
производило на ее учеников эффект ударной волны, заставляя пригибаться к партам, 
краснеть и сворачивать уши в тоненькие трубочки. К моему счастью, преподавала 
она в другой школе, хотя своей порции чудесных звуков мне доставало и дома.
	Хуже всего было, когда отец приходил домой позже обычного или слегка 
нетрезв. Даже я, взрослый уже мужик, не смог бы сейчас повторить тот поток 
отборной брани, что обрушивала на него моя хрупкая мама, грозно поблескивая 
подслеповатыми глазками за стеклами огромных очков. Сначала поминались все 
родственники по отцовской линии - бездельники, ловеласы и алкаши, потом 
последний забитый в квартире гвоздь, а потом, в ответ на жалкие оправдания отца, 
что, дескать, у коллеги отмечали день рождения, еще и всю тяжелую 
промышленность, которая нормальный пылесос произвести не может, зато является 
уютным прибежищем всех сук, кобелей и козлов. Отец пытался целовать маме 
ручки, за что получал скрученным полотенцем по губам, и отползал, всхлипывая, в 
свой угол.
	Впрочем, врать не буду, происходило такое не часто. Отец, вышколенный 
долгими годами совместной жизни с мамой, обычно был тише воды, ниже травы, и 
расслабляться себе не позволял. Голос его я слышал чаще ночью, чем днем. Уж не 
знаю, чем это было вызвано - скрытой болезнью, кошмарами или воспоминаниями - 
но практически каждую ночь во сне отец начинал бормотать, стонать и издавать 
протяжные жутковатые завывания, от которых я зарывался в одеяло с головой и 
старался погрузиться в себя, считая овечек. Мать использовала другое средство - 
огромные затычки из ваты, торчащие из обоих ее ушей. Впрочем, и спала она, в 
отличие от нас с отцом, на кухне, на небольшом кривеньком фанерном диванчике, с 
которого грустно свисали ее синюшные костлявые ноги.
	Большую часть времени они жили мирно, почти не замечая друг друга и не 
разговаривая. Не знаю, всегда ли так было - должно быть, нет, раз уж я каким-то 
образом появился на свет - но я не припомню случая, чтобы отец по-настоящему 
обнял маму, а она назвала его ласковым словом или погладила по голове. Общение 
было опосредованным, через вещи - отец приносил зарплату и все до последней 
копейки оставлял на столике, мама стирала одежду и развешивала на балконе, отец 
ее молча гладил и надевал. Еду готовила мама, хотя не умела совершенно. Все свои 
детские годы я ел пересоленую манную кашу, подгоревшую рыбу и разваренные до 
кашеобразного состояния макароны. Усугубляло положение еще и то, что мама 
была патологически рассеянна. Помешивая суп в кастрюльке, она могла вдруг 
замереть, уставившись в одну точку, и очнуться только тогда, когда вся вода уже 
выкипела, а овощи начали подгорать. Причем это не избавляло нас с отцом от 
необходимости есть полученный суп, поскольку мама считала кощунством 
выбрасывать продукты независимо от того, в каком состоянии они находились. Так 
что довольно часто мы доедали заплесневелый хлеб, гнилые помидоры и "слегка 
подвявшее" , как говорила мама, мясо, от которого разило за километр. Поначалу 
мой желудок бунтовал, и пару раз пришлось даже вызвать "скорую", но потом я 
привык и мог переварить все вплоть до яичной скорлупы, которая в изобилии 
содержалась в яичнице, поджаренной моей матерью.
	Мной родители интересовались редко. Собственно, отчетливо помню я всего 
два случая. Как-то раз, без всякого повода, получив премию или аванс, отец 
расщедрился и подарил мне маленький радиоприемничек, который кроме шипения 
мог издавать довольно осмысленные звуки, напоминающие то ли музыку, то ли речь 
диктора. На следующий же день у меня его отобрали старшеклассники, поставив под 
глазом огромный фингал. Домой я пришел подавленный и разбитый, но лучше бы не 
приходил вовсе - мать, услышав об утрате приемника, избила меня шваброй так, что 
все тело покрылось синяками, а рука не гнулась в запястье пару недель.
	Другой случай был связан с тем, что мама вдруг вспомнила о моей учебе и 
потребовала показать дневник. Полистала, наткнулась на старую, давно уже 
исправленную, двойку по физике, и взбеленилась. Орала полчаса, доказывая, что 
тупее меня никого на свете быть не может, что физика - главнейшая из наук, и что 
даже Гагарин, не будь физики, вырос бы простым уголовником. Потом схватила 
ручку и написала размашисто поперек страницы дневника "Родителей срочно в 
школу!!!", после чего с яростью швырнула дневник мне. Я находился в ступоре 
несколько минут, а она так и не поняла, в чем состояла ее ошибка.
	

                                         2

	В детстве я очень боялся собак, воды, переполненных автобусов и людей. Я 
считал удачным днем, когда мне не приходится говорить ни с кем из взрослых. Идя в 
магазин за хлебом, я старался брать денег без сдачи, чтобы как можно быстрее 
сунуть их кассирше и убежать.  На осмотре у врача я мог только кивать, мотать 
головой и мычать, а прослушивание грудной клетки стетоскопом повергало меня в 
ужас.
	С ровесниками я тоже практически не общался - так, по делам, когда надо 
было списать или выменять календарик, которые я одно время начинал собирать. Со 
мной тоже никто не пытался дружить, и в то время мне от этого было только легче. 
Впрочем, один человек из моих одноклассников  по неизвестной причине выделял 
меня из толпы и иногда вдруг со мной заговаривал. Звали его Захар Довжук.
	- Привет, Кирилл, - говорил он ни с того ни с сего. - Тебе географичка опять 
трояк влепила?
	- Ага, - отвечал я. - Сказал, что Камчатка - это остров.
	- Это она зря, - усмехался Захар. - Иногда Камчатка очень даже остров...
	После этого разворачивался и уходил.
      Бледный, щуплый, маленький - почти на голову ниже меня - он почему-то 
пользовался в классе авторитетом. Он тоже был довольно нелюдим, не участвовал в 
драках, знал все предметы на зубок, но пятерки получал редко, поскольку любил 
спорить с учителями на отвлеченные темы. Он носил очки в металлической оправе, 
однако их стекла были такими тонкими и легкими, что мне казалось, будто они 
ничуть не могут улучшить его зрение, а носит он их, чтобы выглядеть солиднее. 
Впрочем, похоже, популярности он не добивался. Тем более странно, что его 
вообще чем-то привлекла  моя скромная личность.
      Он часто придумывал или изобретал загадочные, непонятные мне вещи. 
Подходил вдруг в коридоре, отзывал в сторону и потихоньку ото всех показывал 
тоненькую пластинку, похожую на фотографию.
      Прямо над ней, в воздухе, парило изображение вращающегося цилиндрика.
      - Голограмма, - объяснял он. - Нравится?
      - Ага, - кивал я. - А как это?
      - Да никак, - говорил Захар, убирал пластинку, и на этом разговор 
заканчивался. 
      В другой раз он показал мне плитку шоколада, самую обычную, предложил 
потрогать. Потом вдруг обернул ее фольгой, и плитка исчезла. 
      - Разверни, - сказал Захар.
      - Так ее же нету, - удивился я.
      - Это только кажется, что нету, - отвечал Захар, и тут же , прямо в воздухе, 
поддев край невидимой фольги, обнажал школадку. Разламывал пополам и делился 
со мной.
      - А как ты узнал, где она? - не понимал я. - Ее же не видно было.
      - У меня же очки, - шутил он.
      Юмор у него был странный. Впрочем, как и фокусы.
      
      
                                         3
      
      Как-то летом, во время каникул, когда я бесцельно шлялся по пыльному 
пустырю, Захар вдруг нагнал меня и в лоб спросил:
      - Хочешь бомбу взорвать?
      Я поморгал немного, осознавая вопрос.
      - Хочу, конечно.
      - Пошли. 
      И мы побрели в сторону огромной стройки, окруженной забором.
      - А где ты ее взял? - спросил я, кивнув на пакет, который болтался у Захара в 
руках.
      - Сделал.
      - Из чего?
      - Из всего помаленьку.
      Тут он остановился. Потому что увидел направляющуюся прямо к нам 
долговязую фигуру Коли Письменного. 
      Коля был на два года старше, хотя мы учились в шестом классе, а он в 
седьмом - когда-то остался на второй год. Учителя считали его "трудным 
ребенком", хотя ничего особенно трудного в нем не было - просто постоянно 
влипал во всякие истории, хамил и вообще отличался ершистым характером. Мать 
его была алкоголичкой, а отец платил алименты откуда-то с севера, так что Колян 
был предоставлен самому себе. Он вечно являлся в школу то с подбитым глазом, то с 
рукой на перевязи, а на вопросы учителей неизменно отвечал "упал с лестницы". 
      Лицо его, веснушчатое и лопоухое, можно было бы назвать добродушным, 
если бы не напускная надменность, которую он постоянно пытался ему придать.
      - Эй, мелюзга, - окликнул нас Коля. - Куда путь держите?
      Я уж хотел ответить, что это не его дело, но Захар неожиданно опередил 
меня:
      - На стройку. Хотим бомбочку попробовать взорвать.
      Глаза Коли загорелись.
      - Покажь.
      Захар, на всякий случай осмотревшись по сторонам, извлек из пакета брусок, 
похожий на мыло, с торчащим из него длинным бикфордовым шнуром.
      - Круто, - сказал Колян. - Я с вами.
      - Пошли, - согласился Захар, убирая бомбу в пакет.
      Мы пролезли сквозь дыру в заборе, прокрались между сложенных стопкой 
бетонных плит и вошли в строящийся жилой дом, заваленный мусором и белесой 
цементной пылью.
      - Надо повыше подняться, - сказал Захар. - Чтобы все слышали, как 
громыхнет.
      - Да кто ее услышит, пшикалку твою... - усомнился Письменный. - И на 
стройке сегодня выходной.
      - Это хорошо, - сказал Захар. - Свалить успеем.
      Мы взбежали вверх на несколько этажей, оказавшись на последнем, докуда 
еще вела лестница. Сквозь пустые, незастекленные окна виден был расстилающийся 
внизу город. От ветра, гудящего на высоте, слегка кружилась голова, и я казался себе 
очень смелым, почти как герои из книжек.
      Мы нашли несколько пустых пыльных ведер и уселись на них, а бомбочку 
уложили на плиту между ними.
      - Поджигаем шнур, а сами бежим за стену, к лестнице, - предложил Захар.
      - Лады, - согласился Колян. - А зажигалка-то есть?
      Зажигалки у Захара не оказалось.
      - Эх, мелюзга, - покривился Письменный, достав из заднего кармана большую 
железную зажигалку с выдавленным на ней орлом.
      Извлек пламя, попытался поджечь шнур. Он никак не занимался, даже тлеть 
не начинал.
      - Ты хоть пропитывал его чем? - спросил он. Не получив ответа, поднес 
зажигалку прямо к бомбе:  - Давай тогда прям так...
      - Ты что, дурак?! - заорал Захар, вскакивая с ведра.
      И в этот момент рвануло.
      Рывок чудовищной силы швырнул меня назад так стремительно, что я не 
успел даже почувствовать жара пламени, лизнувшего мое лицо. Я пронесся над 
грудой мусора и вдруг понял, что подо мной ничего нет - только пус тота размером с 
девятиэтажное здание.
      Я понял, что это смерть. Я всегда знал, что люди умирают, но никогда не 
примерял это на себя, должно быть, потому, что мне было всего четырнадцать лет. 
И вот я висел в пространстве, охваченный жарким потоком воздуха, и знал, что 
лететь до земли пару секунд, за которыми уже ничего не будет.
      Меня перекувыркнуло, и я в одно мгновение увидел и расстилающийся 
впереди город, и сложенные далеко внизу крошечные бетонные плиты, и 
уплывающее ввысь окно, из которого я только что выпал. И закрыл глаза.
      Прошла секунда, другая. Воздух все так же ласкал меня, теребя рубашку и 
волосы, я все так же не чувствовал под собой твердой поверхности, и все так же 
ждал смерти, которая по моим расчетам уже должна была наступить.
      Открыв глаза, я понял, что вишу, слегка покачиваясь, прямо в воздухе, где-то 
в районе седьмого этажа, и абсолютно не собираюсь никуда падать. Ощущение было 
такое же, как во время полета во сне, и я не испытал ни малейшей трудности 
усилием воли слегка подняться, развернуться и тем самым убедиться в том, что я 
действительно лечу. Не просто лечу, но и могу этим управлять.
      Сердце мое забилось так часто, что я испугался, что оно лопнет. Я осторожно 
двинулся по воздуху в сторону здания, залетел в окно и опустился на пол. Чуть 
постоял, приходя в себя. Обернулся, еще раз ужаснувшись открывающейся внизу 
глубине. И пошел по лестнице наверх. 
      Там, на девятом этаже, стоял хмурый Захар без очков, со слегка опаленными 
бровями и порванной рубашкой. Перед ним, распростертый на бетонной плите, 
лежал Колян.
      - Ты... цел? - спросил я.
      - Почти, - ответил Захар. - А вот с ним беда.
      Письменный был жив. Он лежал, подтянув к груди руки, и мелко трясся. Из 
носа обильно текла кровь, а изо рта - белесая пена.
      - Помоги, - попросил Захар. 
      Мы похватили Письменного и посадили на ведро. Тот обвис на наших руках, 
как куль с мукой, и попытался свалиться. Подхватили.
      - Ты меня слышишь? - спросил Захар.
      Колян смотрел в никуда, пуская пузыри приоткрытым ртом.
      - Тащить надо,- сказал Захар, поднимая Коляна на ноги.
      - Ты очки забыл, - я поднял с пола пыльные очки с треснувшей линзой.
      - Брось их, - ответил Захар.
      Я машинально сунул очки в карман рубашки, и мы потащили.
      В общем-то, Колян шел сам, как робот переставляя ноги, но все время 
норовил завалиться на бок. Минут за двадцать преодолев лестницу, мы повлекли 
его  в сторону забора.
      - Ты-то сам как выжил? - спросил Захар. - Тебя же в окно выбросило.
      - Повезло, - ответил я. - За арматурину схватился.
      По хмурому взгляду Захара было видно, что он не поверил, но вопросов 
больше  не было.
      - Нам вообще повезло, - сказал Захар. - Могло полгорода сбежаться.
      Передвигаясь вдоль заборов, от дерева к дереву, чтобы не привлекать 
внимания, мы доволокли Коляна до его подъезда, благо жил он неподалеку.
      Подняли на этаж. Захар позвонил в дверь.
      - А теперь смываемся, - сказал он.
      Я оторопело бросился по лестнице за ним. 
      Он быстро шел по улице прочь, а я семенил рядом как собачонка, 
перепуганный и растерянный.
      - Ничего не было, мы ничего не знаем,- произнес он уверенно. - Понял?
      - Понял.
      - Все. Иди.
      И я поплелся домой, где, на мое счастье, не оказалось матери, и я успел к ее 
приходу умыться, бросить в стирку штаны и немного успокоиться.
      Колян с тех пор в нашей школе не появлялся, и я ничего о нем не слышал. 
Захар перестал подходить ко мне со своими фокусами. А все остальное осталось как 
и раньше, разве что я стал теперь уже абсолютно одиноким и еще сильнее 
замкнулся в себе.
      
      
                                      4
      
      Итак, я умел летать. Казалось бы, это открытие должно было перевернуть 
всю мою жизнь. Мне нужно было, наверно, объявить о своем таланте миру и стать 
объектом исследований и телевизионных интервью. Еще я мог бы выступать в 
цирке. Или стал бы патрулировать город по ночам, отлавливая преступников как 
какой-нибудь супергерой. 
      Ничего этого не произошло. Потому что я по-прежнему боялся людей, и еще 
больше боялся, что кто-то о моей необычности узнает. Полет стал моей тайной, 
которая придавала мне уверенности и внутренних сил, но не приносила абсолютно 
ничего материального.
      Я пару раз попробовал ночью слететь вниз с балкона - получилось. Когда 
никого не было, я мог вдоволь налетаться по комнате. Пару раз я "помог" себе, 
сдавая нормативы по прыжкам в высоту на физкультуре. Этим дело и 
ограничивалось.
      Я пошел в ПТУ, после которого меня сразу забрали в армию. Побыв 
молчаливым объектом для битья, я немного окреп и стал способен дать сдачи. В 
свою очередь поиздевавшись над молодняком, поднял свое самомнение. Полеты 
мне не очень-то были и нужны.
      Пока я служил, погиб мой отец. Обрушилась балка на заводе, раздавив ему 
череп. Вскоре от инфаркта умерла мать - должно быть, потеряла возможность 
сливать свой яд на отца и сама им отравилась. Похороны я воспринял как хорошую 
возможность получить лишнюю увольнительную, и только.
      Вернулся я в заброшенную, заросшую паутиной квартиру. Поискав работу по 
специальности, понял, что слесаря младших разрядов получают копейки, и стал 
охранником в бизнес-центре. Зарплата была приемлемой, и я постепенно начал 
обживаться, выбрасывая старый хлам и покупая современные вещи. Жизнь 
налаживалась.
      Лишь одна проблема тяготила меня и беспокоила все больше и больше. Я по-
прежнему был один. С коллегами по работе я почти не разговаривал, ограничиваясь 
дежурными шутками и официальными "пост сдал - пост принял". Как познакомиться 
с девушкой, я не представлял. Или, может, представлял, но ни за что бы не решился.
      Как-то раз, слегка выпив и прогуливаясь в парке, я увидел пару молодых 
девчонок, которые болтали о чем-то, сидя на скамейке. Одна из них показалась мне 
симпатичной - короткие темные кудряшки, остренький носик, под блузкой 
покачивается мягкая пухлая грудь. Алкоголь и гормоны ударили в голову. Я взлетел, 
перемахнул через фонтан и приземлился прямо перед ними с криком:
      - А я вот так умею!
      Девушки завизжали и кинулись бежать. Я хотел было броситься за ними, но 
вдруг почувствовал себя настолько жалким и никому не нужным, что купил еще пару 
бутылок пива и поплелся домой.
      Дома я включал телевизор, щелкая каналами и не задерживаясь ни на одном 
дольше пары минут, читал детективы, с трудом осознавая смысл слов, и спал, 
причем снилась мне все время разная глупость. То шоу в стриптиз-клубе, то 
летающие тетки, то исчезающая в пространстве шоколадка.
      Пару раз, идя вслед за красивой девушкой, я ловил себя на том, что готов 
затащить ее в кусты, сорвать одежду, изнасиловать, а может, даже, и убить. Сил бы 
мне хватило, наглости и желания тоже. Сам не знаю, что меня сдерживало. 
Наверное, страх.
      И я снова возвращался домой, пил пиво и переключал каналы. Жизнь 
продолжала удаваться.
      
      
                                       5
      
      Я лежал в кровати в полудреме, воображая себе очередную эротичес кую 
сценку, которую я никогда бы не осуществил. За окном стояла ночь. Не совсем 
черная и не совсем тихая, как и обычно в Москве. Где-то пищала сработавшая 
автомобильная сигнализация, где-то гудел поезд, по потолку проплывали отблески 
фар.
      В голове всплыл вопрос о том, как жить дальше. То ли оставить все как есть, 
то ли полететь в теплые края, то ли пойти к психиатру. В конце концов, есть же 
Интернет-знакомства...
      И тут пространство вокруг наполнила яркая малиновая вспышка. Меня 
выбросило из кровати, дом затрясло. С антресолей посыпался старый хлам, который 
давно пора было выкинут ь. Ночь за окном на мгновение померкла и вдруг 
сменилась днем.
      Я вскочил. Пол комнаты был заметно наклонен под углом к горизонту, так что 
мои босые ноги норовили заскользить по паркету.  Спешно натянув джинсы, я 
выглянул на балкон и испытал настоящий шок.
      Я привык видеть за окном ровные ряды уходящих вдаль зданий, трубы 
заводов, Останкинскую башню, улицы, заполненные машинами. Ничего этого не 
было. Москву сменила одна огромная бесформенная лужа жидкой грязи, из которой 
то там, то сям торчали одинокие объекты - где дерево, где обломок здания, а где и 
вообще нечто непонятное - то ли скала, то ли гора булькающего желе.  Мой дом 
торчал из грязи, накренившись градусов на двадцать, и угрожающе нависал над 
плавающей внизу "Тойотой".
      Я потряс головй, отгоняя сон. Ничего не изменилось. Вернулся в комнату. 
Включил телевизор. По всем каналам шел серый цифровой снег. Схватился за 
мобильник - сети не было. Включил радиоприемник, стоящий на кухонном столике. 
Одно шипение.
      Оделся, обулся, выглянул за дверь квартиры. Постучал к соседям. Не 
ответили. Мозг лихорадочно перебирал варианты того, что же могло произойти, и 
не находил ответа.
      Я вернулся на балкон. Собрался с духом. Оттолкнулся ногами и взмыл в небо. 
Подо мной проплывала грязь, полуразрушенные строения, брошенные машины. 
Пролетев метров пятьсот, я почувствовал усталость. Я никогда не пробовал летать на 
большие расстояния, а оказалось, что это намного труднее, чем идти. Опустился на 
верхушку возвышающейся над грязью трансформаторной будки. Отдышался. 
Подумалось - а где же, собственно, Москва? Неужели похоронена под слоем этой 
грязи? Враги применили секретное оружие? 
      Приглядевшись , увидел далеко в стороне знакомые очертания. Это был 
обломок Спасской башни, верхняя часть, с часами. Он покачивался и медленно 
вращался вокруг ыертикальной оси.
      - Этого не может быть, - произнес  я вслух. И все же я это видел.
      Вздохнув, я полетел дальше.  Через пару сотен метров услышал крики и 
направился на них.
      В грязи медленно тонул большой городской автобус.  На крыше сгрудилось 
человек двадцать, которые отчаянно махали руками и звали на помощь.
      - Эй, командир! Лети сюда! Помоги! Тонем!
      Я дотянул до крыши автобуса и приземлился на край. 
      Меня тут же обступили взволнованные люди, засыпавшие ворохом слов:
      - Ты кто? Можешь нас отсюда снять? Сдохнем же здесь! Что за чертовщина 
случилась?
      Я пожал кому-то руку, ответил:
      - Кирилл Иванов. Попробую... Не знаю. Кто из вас полегче? 
      Выбрали девушку. Легкий шелковый сарафанчик, косички, розовая блестящая 
помада и перепуганные глаза. Подхватил на руки. Попробовал подняться. 
Получилось, хотя и с трудом. 
      - Отнесу вас на те гаражи, - сказал всем. - Вроде они прочно стоят.
      Полетел. Девушка прижалась ко мне, я чувствовал ее горячее дыхание, и что-
то во мне сжалось. Подумалось - это тот самый момент, которого я ждал всю жизнь. 
И полет пригодился, и эта нелепая катастрофа.
      - Меня Катя зовут, - сказала девушка.
      - Кирилл, - ответил я, тяжело дыша.
      - Это я поняла. А ты кто?
      - Человек.
      - А почему летаешь?
      - Дурак потому что, - ответил я, приземляясь на крышу гаража. 
      - И что мне здесь делать? - спросила Катя.
      - Не знаю. Ждать. Всех перенесу, что-нибудь придумаем.
      И снова поднялся в воздух.
      Пока я перетаскал всю эту толпу - двадцать одного человека, если быть 
точным - я чуть не умер. К концу сердце билось, как умалишенное, я едва понимал, 
в каком направлении лечу, пару раз чуть не уронил свою ношу, но кончилось все 
благополучно. Последнего мужика снял, когда он уже погрузился по колено, а 
крыши автобуса совсем не было видно.
      - Спасибо тебе, - сказал он, когда я присоединял его к прочим, на гаражи.
      - Не за что, - ответил я. И на мгновение почувствовал себя героем.
      Сел на корточки, отдыхая.
      - Что дальше будем делать? Я могу слетать на разведку, поискать еду или еще 
что.
      - Это можно, - отозвался один из пассажиров, седой, но крепкий мужчина в 
черной футболке. - Еда пригодится, если тут долго сидеть. Только лучше бы помощь 
вызвать серьезную. У нас государство еще существует?
      - Не знаю, - ответил я. - Мобильник у кого-нибудь работает?
      - Нет, - ответил он. - Проверяли уже.
      - Ясно, - ответил я. - Я живу тут недалеко. У меня есть электричество. 
Проверю еще раз телевидение, радио... Интернет, возможно, работает. Может, у 
соседей телефон. Если не получится ни с кем связаться - вернусь, привезу еды и 
воды.
      - Хорошо, летун, давай так, - ответил седой. - Ты только не бросай нас. На 
тебя последняя надежда.
      - Не брошу, - я взглянул на Катю, а она улыбнулась в ответ, и это придало мне 
сил.
      Я поднялся в воздух, чуть наклонился вперед и поплыл в сторону дома. По 
дороге сел передохнуть на дерево.  И снова подумал, что все вокруг абсолютно 
нереально. Словно бы вижу я сон, и не просто сон, а чей-то чужой, да и много раз 
уже просмотренный...
      На меня надвигалась огромная волна грязи. Само по себе это уже выглядело 
необычно. Но у этой волны еще были два огромных водянистых глаза и пасть, 
набитая каменистыми зубами. Я успел взмыть в воздух как раз перед тем, как волна 
накрыла собой дерево, и то с хрустом исчезло в глубине.
      Мне стало совсем жутко. Я полетел к дому так быстро, как только мог. 
Приземлился на балкон, отметив про себя, что здание накренилось еще больше. 
Поднялся в комнату. Вещи  были разбросаны по полу, опрокинут стол. Я снова 
пощелкал каналами телевизора. Ничего. Включил компьютер, но к сети 
подключиться не смог. Поднял с пола радиоприемник. Покрутил ручку настройки и 
услышал голос.
      - ... никакой официальной информации по поводу происшедшего. Отдельные 
сигналы бедствия принимаются по всему миру, но никто так и не может дать 
правдоподобное объяснение глобальному катаклизму, уничтожившему, как 
представляется сейчас, большинство населенных пунктов земного шара. Есть 
данные о том, что полностью исчезла в океане Африка, а береговая линия Евразии 
претерпела значительные изменения. С Камчатки, которая отныне является 
островом, наш корреспондент по спутниковой связи смог передать  информацию о 
необычных огромных животных, выползающих из воды и пожирающих людей. 
Похожие сообщения...
      Послышался треск сверху. Я выключил радио и поднял голову. По потолку 
пробежала тоненькая трещина. Похоже, надо было бежать - дом мог разрушиться в 
любую секунду. Но что-то не давало мне уйти. Я стоял посреди перекошенной 
замусоренной комнаты и тупо смотрел в пол. По полу бежал таракан. Вот он забежал 
за стекло очков и исчез...
      Я на мгновение наморщил лоб, вспоминая, откуда взялись эти очки, 
валяющиеся в пыли на паркете.  И вспомнил. 
      В детстве, когда мы с Захаром Довжуком взорвали бомбу, его очки остались в 
моем кармане, потом перекочевали в ящик стола, а затем и в коробку на 
антресолях, откуда сейчас и выпали. И вот теперь сквозь них не видно таракана, хотя 
он есть. Или наоборот - сквозь них видно, что никакого таракана на самом деле нет?
      Я поднял с пола очки, сдул пыль и надел их себе на нос.
      Я видел совершенно нормальную комнату, которая не пыталась 
притвориться склоном горы. Никакого мусора на полу. Никакого таракана. 
      Вышел на балкон. Снаружи была обычная Москва. Раннее утро. Все как и 
прежде, только люди вели себя странно. Многие лежали ничком на земле и 
дергались в конвульсиях. Две машины пытались вытолкнуть друг друга с дороги, 
пихаясь бамперами. А вдали, на крыше гаражей, я видел группку людей, которые 
зачем-то туда залезли и не желают спускаться.
      
      
                                         6
      
      Конечно,  я мог снять очки и полететь спасать тех несчастных как ни в чем не 
бывало. Но это напоминало борьбу с ветряными мельницами. Очки Захара показали 
мне другой мир, который нужно было вернуть к жизни. 
      Вспышка, которая изуродовала ночью эту Землю, должна была иметь свой 
источник. И я был практически уверен, что источником был человек. Или орудие рук 
человеческих.
      Я стоял на балконе и размышлял о том, куда лететь.  Надевал очки. Снимал. 
Осматривал окрестности. Где бы я сам спрятался, если бы хотел устроить этот 
балаган? Скорее всего, где-то высоко. Недосягаемо для людей, копающихся в грязи. 
Еще - это место должно существовать и в реальности, и во вновь созданном мире. И 
быть скрытым.
      Я снял очки. На том месте, где только что стояла Останкинская башня, в 
районе ресторана "Седьмое небо", парила крошечная коричневая точка. У меня не 
было никаких веских оснований считать, что именно ее я ищу. Но чутье тянуло меня 
туда. И я снова шагнул с балкона.
      Я летел вперед, глядя то сквозь очки, то поверх них. Пару раз пришлось 
передохнуть, но наконец я приблизился к башне. Однако тут мне вдруг стало 
страшно.
      Во-первых, я никогда не летал так высоко. Во-вторых, теперь, когда я видел 
оба мира одновременно - один с башней, а другой без - я не очень был уверен в 
реальности самого ее существования. Да, я видел башню сквозь очки,  но насколько 
им можно верить?
      Я долго стоял на камне возле основания башни, раздумывая, стоит ли мне, 
надев очки, подняться по лестнице вверх или, сняв их, взлететь.  Наконец я решился. 
Убрал очки в карман и стал плавно, экономя силы, набирать высоту. 
      Целью моего пути была небольшая ржавая кабина, зависшая в пространстве 
надо мной, что-то типа строительного вагончика.  На вид от поверхности до нее было 
метров триста или чуть больше. Казалось бы, мелочь. Но ветер набрасывался так 
яростно, а земля казалась такой далекой, что на середине подъема у меня кончились 
силы. Я понял, что сейчас упаду. 
      Я выхватил из кармана очки и надел их. В ту же секунду я оказался в темноте 
и чуть не рухнул вниз, едва успев зацепиться руками за кривую железяку - кажется, 
погнутые перила. Подтянувшись, я вылез на мокрую холодную бетонную ступень. 
Пошел вверх наощупь. Уткнулся в стену. 
      У меня вдруг возникли сомнения в том, а действительно ли я нахожусь в 
Останкинской башне. Я видел ее только снаружи и совершенно не представлял себе, 
что кроется за ее стенами. Я сел на ступень и прислушался. 
      Где-то капала вода. Внизу семенили мелкие ножки - возможно, крысиные. 
Вдалеке стрекотал электромотор. И тут совсем близко, в паре метров от меня, 
послышалось злобное сопение крупного зверя.
      Я сорвал очки и еле удержался в воздухе. Собрал последние силы и рванулся 
вверх, сквозь ветер. 
      Через пару секунд я уже стоял на пороге причудливого ржавого вагончика, на 
высоте трехсот метров, и держался за ручку двери. Вагончик чуть раскачивался в 
пространстве, а я тяжело дышал, прислонившись к двери лбом, и не решался войти. 
Потом повернул ручку и шагнул вперед, в темноту.
      В тот же миг  мои запястья и икры оплели металлические толстые ленты, 
меня дернуло, швырнуло, и я оказался распятым на стене с помощью четырех 
толстых металлических цепей.
      Передо мной стояла сгорбленная старуха отвратительнейшего вида - 
крючковатый нос с бородавкой, ввалившийся рот, близко посаженные черные глаза. 
На голове было  повязано несколько засаленных платков. Опиралась старуха на 
кривую черную палку, которой тут же замахнулась и огрела меня по носу:
      - Ну что? Попался, голубчик?
      Ее скрипучий голос эхом отозвался во всех углах помещения, оказавшегося 
изнутри неожиданно большим.
      Из моего носа побежала кровь. 
      - Здорово, мелюзга, - донеслось из темноты.
      И я увидел, как ко мне приближается еще более похудевший и бледный Коля 
Письменный.
      
      
                                        7
      
      - Колян? Так это ты? - спросил я, пытаясь высвободить руки.
      - А то кто? - Письменный ухмыльнулся, и в его рту что-то блеснуло. - А ты 
думал, глюки у тебя, да? Я тебя помню. Тебя Кирилл зовут, мы с тобой бомбочку 
взрывали.
      - Сам виноват, - выпалил я. - Надо было шнур поджигать, а не в бомбу огнем 
тыкать!
      - Да я не в обиде, - осклабился Колян. - Ну, контузило, правда, ну, в дурке три 
года пролежал, но зато теперь я - видишь - сверхчеловек!
      - Чего? - возмутился я. - Это я сверхчеловек!
      - Ага, - кивнул он, - Свежепойманный. Бабка, готовь обед!
      - Сейчас, милок, сейчас... - откликнулся мерзкий голос из дальнего угла.
      - Кто она такая? - спросил я.
      - Как кто? - удивился Письменный. - Баба-Яга.
      - Какая еще Баба-Яга? Ты что, совсем умом тронулся?
      Колян посуровел и подошел вплотную ко мне, хищно шевеля ноздрями и 
сжав губы в плотную тугую линию.
      - Мой ум, - процедил он, - это не твоего ума дело. Мой мир - мои правила. 
Кого хочу, того и придумываю. Хочу - в грязи всех утоплю, хочу - саранчу нашлю с 
железными крыльями. Никто мне не указ.
      - Да ведь это мираж все! Иллюзия!
      - Что иллюзия? - спросил Колян. - Грязь иллюзия? Или Москва твоя теперь 
иллюзия? Да мне плевать, какие там у тебя в голове иллюзии. Важно, что вот тут, - и 
он постучал себя по лбу. Отозвалось металлом.
      - Как ты это делаешь? - спросил я.
      - А зубик у меня есть специальный. На, посмотри, - Колян придвинулся ко мне 
и оттянул пальцем верхнюю губу. Один из клыков блестел золотом и был украшен 
изображением орла.
      - Да ты возьми у меня из кармана очки, - взмолился я. - Посмотри. Увидишь, 
как все выглядит на самом деле.
      - Нет уж, - ответил Колян. - Сам увидишь. Бабка! Ну где ты там?
      - Да иду я, иду... - Баба-Яга появилась из сумрака, держа в руках огромный 
тесак и необычный инструмент с вращающейся дисковой пилой на конце. - Мне 
тоже давно уж человечинки хочется.
      - Вы чего?! - испугался я. - Колян! Чего она?
      - Иллюзия, говоришь? - усмехнулся он. - Ну-ну.
      Бабка с размаху вонзила вертящийся диск мне в грудь, и я почувствовал такую 
боль, какую не испытывал ни разу  в жизни. Я видел и физически ощущал, как 
крошатся мои ребра, и пила вгрызается все глубже в мясо, забрызгивая рубашку, пол 
и лицо Яги багровыми каплями.
      Кажется, я кричал. Мой мозг был настолько заполнен болью, что я с трудом 
осознавал, что вижу и слышу вокруг. Мне показалось на миг, что вокруг пляшут 
огненные черти, потом перед глазами мелькнул тяжелый чугунный поезд с 
оглушительным противным гудком, потом я ощутил себя в мокрой холодной 
постели, перепуганный диким ночным завыванием отца...
      Очнулся я от того, что из моей развороченной груди выдирали сердце. Боль, 
как ни странно, приутихла, а может, я просто к ней привык.
      - Устала я, - сказала бабка, взвешивая сердце на руке. - Вечером сготовлю. 
      Она приблизилась к старенькому белому холодильнику, открыла верхнюю 
дверцу и сунула сердце туда.
      Я безвольно обвис на цепях, ощущая, как мощной струей бежит из меня 
кровь, и не понимал, почему не умираю. Должно быть, надо надеть очки... Вот они - 
слава Богу, в правом, нетронутом кармане рубашки, и если бы руки не были 
скованы...
      А что было бы тогда? Если бы я одел очки, я что - очнулся бы мертвым? В 
моей голове все перемешалось, и сознание плыло. Помещение, в котором мы 
находились - разве это маленький вагончик?
      - Ну как тебе, Кирилл? - спросил Письменный, приближаясь снова.
      - Зачем тебе все это? - спросил я. - Ну, ладно - хозяин мира, это круто, да. Но 
меня-то зачем мучить? Людей зачем в грязи топить?
      - Ничего ты не понял, - ответил Колян. - Ты сам себя мучаешь. И люди сами 
себя в грязи топят. И еще Бог знает что они такое придумают. А у меня в голове 
полный порядок!
      О мои ноги потерлось мокрое лохматое существо.
      - Что это? - пробормотал я.
      - Не бойся, это Ёшкин кот. Он добрый. Только взглядом убить может, так что 
лучше не смотри. 
      Я послушно поднял глаза к потолку. 
      - Отпусти меня, а, - попросил я. - Меня там люди ждут.
      - Съедим - отпустим, - спокойно согласился Колян. - Мы не жадные.
      - Хоть чайничек поставить, - проскрипела старуха, проковыляв мимо меня с 
пластмассовым электрическим чайником в руках. Она водрузила его на колченогий 
столик и попыталась воткнуть вилку в розетку. Однако вилка проваливалась сквозь 
стену, как в пустоту.
      - Это ты, что ли, фокусничаешь, черт беззубый? - прошипела она, 
оборотившись к Письменному. Тот стоял и в голос хохотал, держась за свой тощий 
живот.
      - Задолбал ты меня со своими иллюзиями! - заорала она, и обрушила на 
Письменного клюку.
      Тот рухнул навзничь, изо рта выскочило что-то блестящее, а губы окрасились 
кровью.
      В тот же миг пространство вспыхнуло ярким малиновым цветом, и я понял, 
что падаю на пол, освобожденный от цепей. 
      Я вскочил, осмотрелся. Бабы-Яги не было видно. Колян катался по полу, 
схватившись за рот.
      - Дура! - Кричал он. - Вот дура-то! Такую иллюзию испортила!
      Он встал на четвереньки и пополз вперед, шаря по полу рукой.
      - Колян, - попросил я. - Не надо...
      - Нетушки, - сказал он, гордо поднимая над головой подобранный 
окровавленный зуб. - Еще на одну иллюзию хватит.
      Он открыл рот и приложил зубик к десне. В ту же секунду Колян исчез, словно 
его и не было. Я снова остался один.
      Пошатываясь, я подошел к холодильнику. Извлек из морозилки обжигающе 
холодное сердце. Как мог, запихал в грудь. Подошел к двери вагончика и открыл ее.
      За дверью находилась большая остекленная площадка, а внизу раскинулась 
Москва. Прищурившись, я увидел, как по улочкам ездят машины. Значит, все было в 
порядке...
      С другой стороны, у меня в груди болталось заледеневшее сердце, а за 
спиной находилась ржавая дверь, которой на Останкинской башне наверняка 
никогда не существовало.
      Я надел очки. Ничего не изменилось. Снял. То же самое. И куда делся 
Письменный? Если я сквозь очки действительно вижу реальность, то и его видеть 
должен.
      В том-то и дело, что "если"...  И тут я все понял. Ну, или мне показалось, что 
все.
      
      
                                        8
      
      То, что зубик создавал иллюзию, не означало, что все остальное иллюзией не 
являлось. Видимо, это мне и пытался объяснить Колян. А раз так, иллюзий могло 
существовать бесконечно много, и вообще неясно, существовала ли на самом деле 
реальность.
      И очки, будучи частью иллюзии, ничего мне дать не могли. Я видел только то, 
что сам хотел видеть. Очки были лишь символом из детства, который помог мне 
представить, будто я вижу мир по-другому. 
      Значит, я и без очков могу увидеть любую илюзию, какую захочу. 
      Я сосредоточился и всмотрелся в пространство. Москва в моих глазах словно 
бы расслоилась на миллионы пространств. Я видел сразу все миры, пытаясь отыскать 
в них Колю Письменного. Десять рельностей вниз. Сто реальностей вверх. Ничего. 
Не мог я его найти.
      Зато мой взгляд вдруг наткнулся - в одной из бесконечного множества 
реальностей - на дубовую дверь с золоченой табличкой "Довжук З.И. Зубной 
техник".
      Мне надо было туда попасть. Но как? Лететь? К чему? Ведь и сам полет - 
всего лишь иллюзия. Я сделал мысленное усилие и переместился прямо к той двери. 
Открыл ее.  
      В кабинете никого не было. Зубоврачебное кресло. Пробирки, реторты. 
Причудливые аппараты с помигивающими лампами. Стол. На столе лежала 
пластинка, над которой порхал в воздухе вращающийся цилиндр.
      Я вышел из кабинета и спустился по лестнице ко входу. Должно быть, 
клиника была приличной - место обычной регистратуры занимало то, что обычно 
называется непереводимым на нормальный русский язык словом reception. За 
стойкой сидела молодая худенькая девушка в белом халате.
      - Простите, - сказал я. - А Захар Довжук здесь работает?
      Девушка подняла на меня глаза.
      - Нет никакого Довжука, - произнесла она со странной, нездоровой 
интонацией.
      - Но у вас наверху его кабинет, - возразил я.
      - Нет никакого Довжука и никогда не было, - повторила девушка.
      - Как это не было? - Я сжал виски, потер лоб. Мне было нехорошо. Голова 
кружилась. Перед глазами плавали цветные пятна.
      Как же так? Как же так?
      Я должен был убедиться, что Довжук существует в реальности. Поэтому я 
закрыл глаза и метнулся назад сквозь время, в свои четырнадцать лет.
      
      
                                        9
      
      Я висел в пространстве, обдуваемый жарким воздухом ударной волны. Окно 
девятого этажа стремительно удалялось от меня, и через секунду я почувствовал 
спиной сильный удар. Изо рта брызнула кровь, а позвоночник превратился в груду 
крошек. Я лежал, корчась от боли, на бетоннной плите.
      Но не умирал. А значит, это тоже было всего лишь иллюзией. И желание 
докопаться до настоящей реальности было столь сильным, что я усилием воли 
сдвинул обломки костей, собрал позвоночник в его прежнее состояние, втянул в 
себя излившуюся кровь. Поднялся.
      Лестница на девятый этаж расплывалась в моих глазах, но я все-таки шел. Вот 
она кончилась, и я оказался на том самом месте. Следы взрыва были налицо - 
разбросанные ведра, разломанные доски, поднятая в воздух цементная пыль.
      Не было только людей.
      Я стоял и пытался осознать глубину своего одиночества. Взрывал ли я здесь 
когда-то бомбу вместе с Захаром Довжуком? В какой реальности это было? И кто я 
сам, если ничего этого вовсе не было?
      Я понял, что старею. Мне было уже не четырнадцать. Квартиру постепенно 
отделали, заполнили мебелью. Вокруг меня и даже сквозь меня, не замечая, ходили 
люди, таскали вещи, занимались хозяйством, одни жильцы сменялись другими, и так 
продолжалось, пока я не вернулся в свой теперешний возраст - двадцать три года.
      Я стоял посреди обжитой комнаты, на мягком ковре со следами разлитого 
сока. На столике стояла ваза с букетом цветов. На стене висела фотография - муж с 
женой и двое улыбающихся детей.
      Я тихо подошел к двери. Вышел из квартиры. Спустился по лестнице. Открыл 
подъездный замок и очутился на улице, под мелким моросящим дождем. Поднял 
взгляд на дом. 
      Девять этажей, панельный, довольно современный. Хорошо здесь жить, 
наверно. Квартиры не такие малюсенькие,как у меня. Удобные лоджии, скверик вот 
разбит. 
      Я пошел прочь. Мог бы, наверно, и взлететь, но сейчас мне этого не 
хотелось. 
      Впереди меня шла светловолосая девушка в легком сарафане. Бедра 
покачивались, правая рука с наманикюренными ноготками сжимала ручку зонтика. 
Левая придерживала сумочку на плече. Каблуки цокали медленно, размеренно.
      И я почувствовал, как ледяное сердце в моей груди начало редко, но 
уверенно биться.
      
      9 августа 2008, Мытищи.