Главная
Скачать тексты
Рассказы
Стихи 93 года
Стихи 1994-2017 годов


                                     Яйцекот


     Слёзы лились неравномерно. Когда проходила большая волна, я совсем ничего не видел, 
только мутные пятна. Потом волна спадала, и я на секунду мог разглядеть серую трясущуюся 
плёнку, загадочную и манящую. Я был капитаном корабля, плывущим по морю слёз. Я 
вглядывался в туман, надеясь, что за ним проступят очертания суши. В моём случае проступало 
нерезкое изображение ячеек "Экселя". В них я трясущимися пальцами вбивал нечто не 
поддающееся логике, скорее вслепую, поскольку не мог различить цифры в корчащих рожи и 
принимавших странные позы фигурах. Несмотря на обильную смазку, глаза скрипели и болели от 
этого скрипа, и в скрипе мне чудились тихие обиженные слова. Наверно, глаза пытались сказать 
мне, что восемнадцать часов без перерыва за монитором, к тому же не первый день - это 
черррессчуррр. 
     Дверь слева хлопнула. Буров, покачиваясь, вышел из кабинета и проследовал мимо, к 
выходу, по дороге зацепив недопитой бутылкой коньяка угол моего стола. Я решился.
     - Геннадий Николаевич! - обратился я к нему, стараясь сдержать дрожь в голосе. - Вы 
извините, пожалуйста...
     - А? - Буров вздрогнул и повернул ко мне удивлённое лицо. Лицо колыхалось и дрожало, 
подёрнутое рябью моих слёз. Пахнуло парами спирта. - Гриша? В чём дело?
     - Вы из-звините, - повторил я. - У меня что-то глаза совсем устали. М-м-можно я домой 
пойду? - Тут я испугался собственной наглости и поспешил добавить: - Завтра я приду рано-рано, 
честное слово...
     - Ну, это само собой, - сказал Буров, осоловело уставившись на меня. - Завтра же 
понедельник. Не понимаю. Гриша, всё же для вас. Я вам предоставил возможность поработать в 
выходной. Сидите сколько угодно. Работы-то завал. Что же вам, до пенсии разгребать?
     Справа от меня высилась стопка папок, которые нужно было переносить в компьютер, 
проверяя и пересчитывая. Ещё много подобных стопок располагались в шкафах и на шкафах, 
сверху, угрожая свалиться и похоронить меня заживо.
     - Я же не хочу, Гриша, чтобы вы ничего не успевали, - сказал Буров жалостливо. - Работа - 
это ваша привилегия. Вам же нравится работать?
     - Конечно, - поспешил ответить я. - Просто глаза...
     - Ну так закапайте капельки, - сказал Буров, придвигаясь ближе. Кроме запаха спиртного, я 
уловил от его штанов затхлую, кислую вонь непонятного происхождения, которая следовала за 
ним повсюду, и к которой совершенно невозможно было привыкнуть. - Я же вам в прошлом 
месяце зарплату выплачивал какую-то, помните? Купили бы себе силикагель... Или финалгон... Не 
помню, что там в глаза капают. Вполне же можно посидеть ночью, поработать. Я же вам не 
запрещаю, понимаете?
     - Понимаю, - сказал я. - Я закапаю. Мне нужно только домой сходить. Поспать немного. И 
жена волнуется...
     - Жена и должна волноваться, - сказал Буров. - Она для того у вас и есть. А если уж вам так 
тяжело от того, что она волнуется, так бросьте жену. У вас же работа. Не хотите же вы это всю 
жизнь совмещать?
     - Простите, пожалуйста, - сказал я. - Я только хотел чуть-чуть отдохнуть. Я рано-рано приду, 
правда. Хотите, в шесть приду?
     - Вы сами решайте, - сказал Буров. - Я же не могу указывать, во сколько вам приходить. Но 
если вы придёте позже шести, то моё отношение к вам, Гриша, вы сами рассудите, очень сильно 
испортится. Тут же важно только то, как человек к другому относится. Понимаете? А если вы 
сначала обещаете прийти в шесть, а потом появляетесь в шесть ноль пять, значит, вам наплевать 
на меня и на наше общее дело. А знаете, что?
     Он посмотрел на бутылку в руке, покрутил вокруг взглядом, потом вздохнул и отпил из 
горлышка.
     - Что? - уточнил я.
     - У вас есть маркер?
     - К-конечно, - сказал я. - Много.
     Я неуклюже выдвинул ящик стола, пошарил рукой, поранившись мизинцем о степлер, сгрёб 
горсть маркеров, ручек, фломастеров, и дрожащими руками вывалил на стол.
     - Вот, хоть этот, - сказал Буров, взяв толстыми пальцами перманентный маркер. - Этот точно 
не сотрётся.
     Он ухватил меня за левое запястье и размашисто нарисовал на моей ладони огромный 
чёрный крест. Он так давил на маркер, что было больно. Но я понимал, что это для моего же 
блага, что нужно терпеть.
     - Чтобы вы запомнили, Гриша, что завтра к шести, - пояснил он. - Опасаюсь я за вашу 
память. Забудете, а потом переволнуетесь, работа встанет. А так и до психушки недалеко. Лучше 
бы вы здесь остались ночевать, честное слово. И вам спокойнее, и мне.
     - Спасибо, - сказал я. - Но я лучше п-пойду.
     - Ну, если вы считаете, что так лучше...  - Буров выпустил мою руку и отрешённо зашагал 
прочь. Потом вдруг замер возле двери, обернулся.
     - Знаете, Гриша, - сказал он. - Боюсь я, что вы как-нибудь совершите ещё одну ошибку. И 
уйдёте от меня насовсем. Так вот, знаете, это будет просто невообразимой глупостью с вашей 
стороны. Во-первых, я вам тогда не выплачу зарплату за прошлый год. Во-вторых, вы меня сильно 
обидите. И тогда подавайте на меня в суд, сколько хотите. Я и адвокатов найму лучших, и взяток 
дам, кому надо, и потрачу гораздо больше всех этих ваших копеек. Но ведь это дело принципа. 
Дело нормальных человеческих отношений. Вы понимаете, Гриша? Нельзя друг друга подводить.
     - Я понимаю, - сказал я. - Я не подведу.
     Буров вздохнул и резко вышел. Я быстренько переобулся, впопыхах сломал дверь шкафа с 
одеждой, натянул куртку и выбежал на лестницу, пока Буров не опомнился.
     Лето стояло холодное, мокрое. Середина июня, но ни одного тёплого дня ещё не было. Я 
порадовался, что на улице ещё достаточно светло, и я не провалюсь в яму. Москва представляла 
собой бело-зелёное полосатое пятно. Везде по случаю лета перекопали улицы, разобрали 
тротуары, вдоль домов поставили леса. Мне предстояло проложить путь сквозь лабиринт бело-
зелёных брезентовых ограждений к своему дому. Но я уже привык, ведь Москву разрывали не 
первый год.
     Я перепрыгнул через дыру в тротуаре, балансируя, пробежал по деревянному мостику и 
пошёл вдоль длинного здания, заставленного лесами. Сверху мне улыбались многочисленные 
лица рабочих из Средней Азии. Я хотел в ответ помахать им рукой, но решил, что это излишнее 
панибратство. В конце концов, они могли мне просто померещиться сквозь слезу.
     Я вдруг вспомнил, что надо бы включить телефон, который я отключал во время утренней 
летучки, да так и забыл включить. Нажал кнопку питания, сунул назад в карман. Наверно, мне 
нужно было когда-нибудь сказать начальнику, что Георгий и Гриша - это разные имена, но ведь 
нет большой беды в том, что он называет меня так, как ему удобно? И тут у меня завибрировало 
бедро.
     Я достал из кармана телефон, приложил к уху и прижался ближе к лесам, поскольку слева 
зиял бездонный провал, в котором шевелились чёрные трубы.
     - Ты где шляешься?! - раздался в трубке хриплый, грубый голос жены. 
     - Люсенька, - сказал я, стараясь быть как можно приветливее. - Я вот т-только что вышел с 
работы. Минут через десять дома буду, если, конечно, С-сретенку снова не раскопали...
     - Урод ты сраный, - сказала Люся. - Днюешь и ночуешь на своей проклятой работе. Петенька 
твой задачку из школы принёс... Логарифм из корня икс равен семьсот шестидесяти одному. А 
решит кто?  Я, что ли? Или думаешь он, дебил, сам решит?
     - Я решу, - сказал я, чуть не споткнувшись о торчащую из тротуара арматурину. - Сейчас, 
посчитаю в уме... А логарифм десятичный или натуральный?
     - Да тебе бы только развлекаться! - прорычала Люся. - Выбрал самое лёгкое. А мы тут без 
тебя голодаем!
     - Почему г-голодаете? - я немного опешил.
     - Потому что Васятка пролил суп, который ты сварил прошлой ночью! Руки-крюки у него, сам 
знаешь... Весь в тебя!
     - Так ему четыре года всего, - промямлил я.
     - А вытереть некому, - сказала Люся. - И новый сварить некому, папа-то всё не придёт никак. 
И Танюша плачет, и Машенька.
     - Так можно с-с-сосиски сварить... - сказал я, но тут же пожалел об этом.
     - Ну так пришёл бы и сварил! - Люся заорала так, что у меня чуть не лопнуло ухо. - Ты 
прекрасно знаешь, что меня ноги не держат! Меня скоро и кресло-то не выдержит! Я всё время 
толстею через тебя...
     - Почему же через меня? - пролепетал я. 
     - Да потому что от тебя одни нервы! Кто кота кастрировать обещал? Вон он, на кухне суп с 
пола лижет.
     - Люся, - я напрягся и постарался говорить твёрже. - Ч-честно говоря, я не обещал. П-
понимаешь ли, я тебе пытался уже объяснить, что это несколько противоречит моим 
убеждениям...
     - Какие у тебя могут быть убеждения? - снова заорала Люся. - Слизняк ты безмозглый! Кот 
всё время воет, как умалишённый, а я через него болею! Я сама ему яйца отрежу, если ты его 
завтра же в ветеринарку не снесёшь!
     - Люся, - я снова унял дрожь в голосе, насколько мог. - Завтра у меня рабочий д-день, и мне 
надо встать пораньше. И я п-против того, чтобы подвергать животное насилию... Давай решим этот 
вопрос как-нибудь по-д-д-д... Фу ты! По-другому...
     Я слышал голос Люси в трубке, но вдруг понял, что всё как-то изменилось. Голос её стал 
далековат. И в голове моей странно так прояснилось. И какая-то непривычная боль внутри головы, 
подо лбом, сразу над глазным яблоком. Не то, чтобы она как-то мешала, но захотелось почесаться 
внутри. Может быть, привести в порядок мысли, пройтись по мозгу стальным гребешком, 
выравнивая ненужную кривизну.
     - По-другому... Животное, ты животное, я тебя насилию, подвергну насилию... - тявкала 
трубка голосом Люси - искажённым, далёким, неясным. Я вдруг выпустил телефон из рук. Сам не 
знаю, почему. Он не улетел. Он плыл в воздухе, кувыркаясь. Да и я словно плыл куда-то, а вокруг 
меня было светло и пусто. Может быть, просто закружилась голова. 
     Я попытался сосредоточиться. Всё снова стало чётким и ясным, вот только я совсем ничего 
не видел. Очень сложно это объяснить. Никакой мути в глазах, никакой боли. И я вроде бы на чём-
то стоял. На чём-то белом, похожем сразу на свет и на белую бумагу. И вокруг всё было белым. 
Очень белым, но при этом не резало глаза.
     Я сразу понял, что просто перегородили дорогу. Надо было как-то обойти всю эту белизну и 
двигаться дальше к дому. Обидно было, что телефон куда-то улетел. Недорогой, китайский, но 
бюджет-то у меня не очень, я на телефон полгода копил, а самое главное, что Люся ни за что бы 
не позволила теперь новый купить. Сказала бы - вот где потерял, там и ищи.
     Я сделал шаг влево, шаг вправо. Ничего, кроме белизны.
     - Где-то здесь улица была, - сказал я. - Закопали, что ли?
     Тут же мне показалось, что улица есть. Или нету? Она так подозрительно проявилась сквозь 
белизну, что я хотел уж было ступить снова на тротуар, но засомневался, а вижу ли я её в 
реальности, и она стала блёкнуть.
     - И что же вы планируете делать? - спросил голос сзади.
     Я обернулся. В паре метров от меня что-то находилось. Я до конца не понимал, что это. Если 
глядеть на него прямо, то вроде бы было похоже на яйцо. Но в голосе угадывалось что-то мягкое и 
тёплое, и боковым зрением, мне показалось, я вижу лохматые лапы и хвост, примерно как у 
моего Парамошки, кота, который раздражал Люсю. Существо, однако же, будто бы висело в 
пространстве, а с другой стороны, кажется, опиралось лапами на тротуар, а с третьей и вовсе 
словно бы отсутствовало.
     - Да я вот хочу домой дойти скорее, - объяснил я. - А то как-то так вышло, что жена на меня 
сердится, я на работе задержался, а детей не накормил, да и кот, как-то так вышло... Кстати, 
простите, а вы кто же такой будете? Яйцекот, что ли?
     Существо рассмеялось. Звонко, беззлобно, так что и я поневоле улыбнулся.
     - Да, собственно, можете и так называть, коли вам нравится, - сказало оно. - Тут вам решать. 
Вы лучше объясните мне, куда ваша улица подевалась, если вы так торопитесь домой попасть.
     Я не очень понял этот вопрос. К тому же меня начинало раздражать моё неопределённое 
положение. Люся, которая ждала меня дома, должна была уже окончательно выйти из себя к 
этому моменту, а я тратил время на разговоры с каким-то Яйцекотом сомнительного 
происхождения.
     - Простите, - сказал я, - я бы с удовольствием с вами поболтал, но мне действительно нужно 
домой.
     Как только я это сказал, улица растворилась окончательно, и я совершенно перестал 
понимать, куда идти.
     - Ну, - сказал Яйцекот, - если вы хотите идти, то идите, но, боюсь, вы не вполне понимаете, 
как это сделать. Слишком вы растеряны и, даже, пожалуй, сбиты с толку. Может быть, вам нужна 
какая-то помощь с моей стороны?
     Я внутренне напрягся. Не припомню, чтобы какая-то помощь предлагалась мне 
бескорыстно. Скорее всего, за этим крылось очередное мошенничество. Сначала предлагают 
беспроцентные кредиты, или скидки, или лекарство от всех болезней, а потом оказывается, что 
это "Гербалайф", "МММ" или ещё какая-нибудь гомеопатия. Вполне возможно, что белизна 
вокруг - это часть хитроумного плана по облапошиванию обывателей. Сначала тумана напустят, 
потом предлагают помощь, а в конце выставляют счёт за то, что туман рассеялся.
     - Думаю, что я сам справлюсь, - сказал я. 
     - Это было бы замечательно, - сказал Яйцекот. - Я, пожалуй, на это посмотрю. 
     Я шагнул вперёд, вгляделся в пространство, стараясь увидеть очертания зданий. Не увидел. 
Протянул руки вперёд, шагнул ещё раз, надеясь на что-нибудь наткнуться. Не наткнулся.
     - Я не то чтобы настаиваю на своей помощи, - сказал Яйцекот. - Просто хотел объяснить 
некоторые детали. Вы говорите, что очень хотите домой. Но при этом туда не идёте. Здесь это так 
не работает. Вы ясно и твёрдо должны представлять, что вам нужно. Возможности ваши 
практически безграничны. Но и средства, которые у вас есть - это только вы, ваша личность, ваши 
желания и способности. Как и везде, собственно. 
     - Простите, - сказал я. - Я не очень понимаю, что вы говорите, да мне это и не важно. Я 
чувствую, что здесь что-то нечисто. Если вы хотите денег, то у меня их совсем немного. Отпустите 
меня домой, а? Люся рвёт и мечет, а завтра мне рано вставать. Я устал, у меня глаза болят, и день 
был не очень чтобы приятным...
     - Как и все предыдущие, - заметил Яйцекот. - Но разве сейчас вы чувствуете себя уставшим? 
И глаза разве всё ещё болят?
     Я на мгновение задумался, проверил свои ощущения. 
     - Да нет, - сказал я слегка удивлённо. - Чувствую себя отлично. Только Люся...
     - Давайте разберёмся, - сказал Яйцекот. - Вы хотите идти домой? 
     - Ну конечно, хочу, - сказал я. - Только улица закопана с непонятной целью, и я этим 
недоволен. Но меня же можно понять!
     - Вы хотите идти только потому, что перед вами возникло препятствие? - уточнил Яйцекот. - 
Что ещё за игра ума? Или вам нравится, когда жена вас ругает? 
     - Ну, уж простите, - сказал я. - Дело не в том, что мне нравится. Есть, в конце концов, мой 
гражданский долг. Или как это называется? Раз уж я женился, будучи в трезвом уме...
     - А вы действительно женились трезвым? - удивился Яйцекот. 
     - Не то чтобы, - сказал я. - На свадьбе я, само собой, напился, но я не это имею в виду. Я 
имею виду, что в момент принятия решения о свадьбе я сознавал, на что иду.
     - То есть вы планировали всё заранее? - удивился Яйцекот. - Что будете мало бывать дома, 
что жена будет вечно вами недовольна и будет вас заставлять делать то, что вам не нравится?
     - Если вы про кота, - сказал я, - то я вам обещаю, что я не дам его кастрировать. Я понимаю - 
вы беспокоитесь о нём из видовой солидарности...
     Мне вдруг показалось, что я несу какую-то чушь, и я умолк.
     - Вы почему женились-то вообще, Жора? - спросил Яйцекот. Откуда-то он знал моё имя. 
Должно быть, взломал аккаунт в социальной сети. Хотя не припомню, чтобы я заводил где-нибудь 
аккаунт. Не было времени последние двадцать лет.
     - Женился? - удивился я. - Ну как почему? Почему все женятся?
     - Все по-разному, - сказал Яйцекот. - У каждого свои причины. 
     - Ну, вот и я поэтому, - сказал я. - Потому что все женились вокруг, а я вроде как припоздал 
немного.
     - Ну, так я вам хочу сказать, что здесь, где вы сейчас находитесь, вы можете поступать так, 
как вам заблагорассудится, - сказал Яйцекот.  - Здесь не важны традиции. Здесь нет 
общественного мнения. Здесь нет даже стереотипов, если уж на то пошло. Чего вы хотите сами? 
Жениться хотите? Пожалуйста.
     - Э, - сказал я. - Куда уж мне жениться? Я же женат.
     - Ну, я вас и не заставляю, - сказал Яйцекот, и взмахнул хвостом. А может, мне показалось. - 
Просто пытаюсь вам объяснить. Есть вещи преходящие и вечные. Вот, скажем, традиции, мнения, 
мода - это преходящее. 
     - А любовь? - сказал я наобум.
     - А к вам-то любовь какое имеет отношение? - Яйцекот нахмурился, и тут я понял, что он - 
вовсе не яйцо. Это у меня просто что-то не так было с резкостью. На самом деле он был вполне 
себе человеком, с лицом и лапами.
     - Любовь - ко мне? - я опешил. - Никакого. Простите, продолжайте.
     - Вы можете делать совершенно всё, что угодно, - сказал Яйцекот. - Если вы вдруг захотите 
воссоздать улицу, по которой шли, это в вашей власти. Но действительно ли вы этого хотите, вот в 
чём вопрос? У вас нет ограничений. Ни во времени, ни в возможностях.
     - А в деньгах? - уточнил я.
     - А что такое, по-вашему, деньги? - Яйцекот улыбнулся и сел на что-то позади себя. Кажется, 
в кресло, хотя я видел его не чётко.
     - Ну, рубли. Или доллары. Некая мера для обмена. Вот я, к примеру, зарабатываю деньги. А 
некоторые воруют. И мы имеем право с помощью этих денег что-то купить...
     - Некая мера? - удивлённо произнёс Яйцекот. - Но если возможности ваши бесконечны, то о 
каких мерах может идти речь? Деньги, возможно, имеют смысл в условиях ограниченности 
ресурсов, но у нас сейчас всё несколько иначе.
     Кажется, я начал что-то понимать. Похоже, что улица не была закопана. Похоже, я 
находился совершенно в другом месте. Или, возможно даже, что улица вовсе теперь уже не 
существовала! Во всяком случае, для меня.
     - Замечательно, до чего вы додумались! - похвалил меня Яйцекот, очевидно, прочитав мою 
мысль. - Итак, сейчас о преходящем можно полностью забыть. Вы абсолютно свободны в вашем 
выборе. Что вы будете делать?
     - То есть... - я задумался. - Как я понимаю, на работу мне идти уже необязательно. Раз денег 
нет, то нет и необходимости их зарабатывать.
     - Точно так, - сказал Яйцекот. 
     - Значит, - сказал я, - я могу уделить больше времени семье!
     Яйцекот закашлялся.
     - Простите, - сказал он. - Меня несколько удивил ваш неожиданный вывод. Но, в общем, вы 
правы. Вы можете уделить сколько угодно времени чему угодно. Просто имейте в виду, что семья 
- она как бы не совсем здесь. Здесь нет ничего. Кроме того, что вы захотите сюда поместить. Или 
создать, если быть точным. 
     - А что я захочу поместить? - спросил я.
     Яйцекот помолчал немного, потом произнёс, откинувшись на спинку кресла:
     - Как раз в этом и вопрос, Жора. Но ответить на него можете только вы.
     Он был очень похож на меня. Мне так показалось. Не то чтобы я очень чётко его видел, но 
если отбросить лапы, яйцо и голову, то он был вылитой моей копией.
     - Я хочу... - начал я и задумался. Люся, работа, Парамошка... Всё было таким далёким... И 
сейчас казалось ненужным. У меня вдруг появилось ощущение, что я могу начать с начала. Всё 
сделать как-то по-другому. Чтобы получилось лучше. - Наверно, я должен построить дом.
     - Слово "должен" здесь абсолютно неуместно, - сказал Яйцекот, - но если вы хотите 
построить дом, то вы, разумеется, можете это сделать.
     Я оглядел белизну. Ни досочки, ни кирпичика. Наверно, я могу просто представить себе 
дом. Такой, какой захочу.
     Впереди в белизне начала проявляться перекошенная деревянная избушка. Нет, точно не 
то. Откуда во мне такой образ? Почему слово "дом" у меня ассоциируется с каким-то 
убожеством?
     Коттедж. Трёхэтажный. Он вырос передо мной в мгновение ока. Белый, крепкий, со 
множеством окон. Я подошёл к двери, потянул за ручку и вошёл внутрь. В целом, неплохо. Здесь 
можно кресло поставить. Здесь - шкаф с книгами. Здесь телевизор повесить, дюймов шестьдесят. 
Комната вдруг показалась маловата. Я стал раздвигать стены. Сначала мысленно, но потом они и 
вправду поехали в разные стороны, оставляя пространство для моей фантазии. Фантазия же 
разбушевалась. В комнате один за другим стали расти предметы мебели - шкафы, комоды, столы 
и стулья. На стенах - полочки, заставленные книгами, статуэтками. Вот сюда я поставлю фигурку 
Дарта Вейдера, с детства мечтал. Сюда - статуэтку кошки. Когда-то ездили с Люсей в Египет, сразу 
после свадьбы. Хотел я там купить такую кошку, да денег лишних не было. А сюда...
     - Жора, - послышался мягкий голос Яйцекота за моей спиной. - Что вы делаете?
     - Ну как, что? - удивился я. - Что же вы, не видите? Обживаюсь.
     - Вижу, - согласился Яйцекот. - Только не понимаю, зачем.
     - Ну, это, - сказал я. - Жить же где-то надо. И вдруг что-нибудь понадобится. И вообще, 
хочется, чтобы всё было прилично.
     - Если вам что-то понадобится... - сказал Яйцекот. - Я не знаю, что вам может понадобиться, 
но если вдруг понадобится, то вы это просто создадите. А приличия здесь соблюдать - зачем? Что 
вообще вы называете приличиями?
     Я открыл рот, чтобы что-то сказать. Закрыл. Потом убрал всё вокруг - и мебель, и коттедж. 
Яйцекот был прав. Это всё - то, что он называл преходящим - здесь было не очень нужно. А что 
тогда нужно?
     - Ну, это каждый решает сам, - сказал Яйцекот. - Для меня это прежде всего собственное 
достоинство и внутренняя свобода. А вы для себя можете выбрать что-то своё.
     - Никогда не думал в этом направлении, - пробормотал я, опускаясь в возникшее подо мной 
кресло.
     И тут мою голову охватила боль. Она прорезала мой череп сверху до самого носа, выкрутила 
шею, продолжилась вниз. Вокруг меня была беспорядочная мешанина из ног, рук, потолка, стен, 
пола, трубочек и проводков.
     - Аааа! - заорал я. - Как же больно! Что это?
     - Очнулся, - сказал прокуренный голос слева. - Вот, подпишите.
     - Где я? - прохрипел я, ощущая во рту какую-то трубку. - Почему так больно? Почему я вижу 
сразу и пол, и потолок?
     - Произошёл несчастный случай, - сказал голос справа. - Вы пренебрегли техникой 
безопасности.
     - Какой несчастный случай? - мою голову снова стиснула боль. - Дайте мне какое-нибудь 
болеутоляющее! Что происходит?
     - Вполне себе распространённое происшествие, - сказал голос слева. - Рабочий с лесов 
уронил на вас ящик с инструментами. Молоток мы взяли на себя смелость извлечь из черепа, 
надеясь, что эту-то услугу вы оплатите, а вот отвёртка в глазнице всё ещё торчит, и её извлечение 
обойдётся подороже. Кроме того, ранения по всему телу, произведённые ножовкой и 
шуруповёртом, потребуется...
     От боли я с трудом понимал смысл сказанного. Впрочем, что такое боль? Ведь это тоже в 
некотором смысле преходящее. Боль - это ерунда. Это просто ощущение. Ему не нужно уделять 
слишком много внимания. 
     Боль отступила на второй план. Я попробовал пошевелить рукой, потом другой. Левая была 
забинтована, а вот правая двигалась. Я поднёс руку к лицу и - о боже, о боже... Половина лица 
была исковеркана, а правый глаз свисал из глазницы на каких-то верёвочках...
     - Почему вы меня не лечите? - прохрипел я. - Это же больница?
     - Больница, разумеется, - сказал голос слева. - Но сначала вам нужно подписать план 
лечения. Мы должны быть уверены, что вы всё оплатите. Иначе в чём же смысл?
     Я знал, в чём смысл. Теперь знал. Поэтому пошарил правой рукой ещё немного и нащупал в 
глазнице торчащее из неё жало отвёртки. Я вытолкнул его назад, внутрь черепа. Отвёртка выпала  
и загремела где-то на полу.
     - Боюсь, - сказал голос слева, - что вы недостаточно квалифицированы, как врач, чтобы 
производить такие действия...
     - А как я буду подписывать ваш план лечения, когда у меня глаз висит? - парировал я.
     Фигура слева пошевелилась.
     - Ну, многие подписывают, ещё не приходя в сознание. Не все переносят боль так легко, как 
вы.
     Я аккуратно поймал болтающийся глаз и вставил на место. Пространство собралось из 
кусочков. Слева от меня стоял врач в белом халате, который подсовывал мне планшет с 
документами и ручку, справа возвышалась ещё одна фигура, в чёрном костюме и с галстуком, 
которая тоже держала в руках какие-то документы на подпись. Я придвинул к себе планшет врача 
и стал читать.
     - Да вы что, с дуба рухнули? - прохрипел я, чуть не выпустив от возмущения глаз. - Такие 
цены... Вот это что, например, такое? "Неинвазивная пальпация правой подвздошной области".
     - Да это мы вас пальчиками прощупывали, - сказал врач. - На предмет повреждений. Вдруг 
где что хрустнет - значит, перелом. 
     - Да почему это стоит тридцать тысяч рублей?! - возмутился я.
     - Квалификация дешёвой не бывает, - сказал врач.
     - И что же, я это всё должен оплатить? - спросил я, просмотрев список до конца. - Вот эти 
восемь знаков? Чем? Хотя, подождите... У меня вроде страховка была с работы.
     - Ваша страховка покрывает только услугу подписи регистратора на больничных листах, - 
сказал врач. - Так что да, придётся оплатить.
     - Но я же не виноват в том, что со мной случилось! - воскликнул я. - Это же строители! Пусть 
государство платит! Ну, или город!
     - Я как раз за этим, - сказала фигура в чёрном. - Подпишите! 
     - Что это? - Я посмотрел в протягиваемый листочек. - Что за бред? Отказ от претензий? Я 
находился на строительной площадке? Где не имел права быть?
     - По решению мэрии, весь город объявлен строительной площадкой, и вы находились там 
на свой страх и риск, - сказал чиновник в костюме. - Вы самовольно преодолели ограждение...
     - Да не было там никакого ограждения! 
     - Было, - возразила фигура в костюме. - Документы подтверждают.
     - Да плевать мне на ваши документы! Ничего не подпишу!
     Я попытался встать.
     - Как врач, я вам запрещаю, - сказал врач. 
     - А я, как уполномоченное лицо, - добавил чиновник, - в случае отказа подписать отказ, буду 
вынужден предъявить вам иск о возмещении морального ущерба городу.
     - Что за безумие? - завопил я, вставая. Было больно, но это ерунда. - Верните меня к 
яйцекоту! Он мне всё разрешал!
     Они двинулись, чтобы преградить мне дорогу, но я метнулся между ними в сторону выхода, 
не учтя одного - к моей располосованной ноге шли какие-то трубочки. Я споткнулся и полетел на 
пол, понимая, что через мгновение раскрою череп повторно.
     - Привет, - сказал Яйцекот.
     Я снова стоял посреди белизны, целый, здоровый.
     - Привет. Рад тебя видеть, - сказал я.
     - Я тоже, - признался Яйцекот. - Чем займёшься?
     - Ещё не решил, - сказал я. - Хотя у меня есть идея...
     Я посмотрел на свою ладонь. Она была полупрозрачной, не считая нарисованного на ней 
маркером чёрного жирного креста. Я представил перед собой город. Вот идёт Люся. Я навёл на 
неё крест. Бабах! И она падает, словно в компьютерной игре. Вот Буров... Бабах! На очереди врач, 
чиновник...
     - Глупо, - сказал Яйцекот. - И вредно для тебя же самого. Я, пожалуй, пока пойду. Когда 
закончишь это безумие, тогда, может быть, вернусь.
     И он растворился в воздухе.
     Я всё глядел на нарисованный на руке крест. Да, жажда мести всё ещё была. Но какой в ней 
смысл? Этот город, и Люся, и Буров - всё только преходящее. Это всё неважно. Город растворился 
в белизне. Остался только я. Но почему я такой прозрачный?  Почему сквозь моё тело всё 
просвечивает? И почему так мокро?
     На мою сонную голову сверху лилась вода. Я чувствовал сзади вонь от штанов подошедшего 
вплотную Бурова. Он лил на меня сверху воду из графина. А я, кажется, заснул на клавиатуре. Так 
это был просто сон! Сон... Но ведь отличный!
     - Если клавиатура в результате испортится, - сказал Буров, - то, Гриша, вы уж не обессудьте, 
придётся мне вычесть из вашей зарплаты за прошлый апрель. Ведь это же в ваших интересах, 
чтобы у вас была клавиатура. Иначе как вы будете выполнять свою любимую работу? 
     Я придвинул к себе чистый лист бумаги и начал писать.
     - А спать на работе, - продолжал Буров, - совсем нехорошо. Я, конечно, понимаю, что в ночь 
с воскресенья на понедельник некоторые люди имеют наглость спать. Но вы меня 
разочаровываете всё больше и больше. Правда, у вас, Гриша, всё ещё есть шанс...
     Я встал.
     - Во-первых, - сказал я, глядя Бурову в мутные глаза, - я не Гриша, а Жора. Во-вторых, вот 
моё заявление об уходе. В-третьих, завтра я всё-таки подам на вас в суд за невыплату зарплаты. 
Не то чтобы я надеялся её получить, просто мне хочется посмотреть, как вы разоритесь на 
адвокатах. Потому что вы придурок, алкаш и садист. Впрочем, за алкаша извините, погорячился.
     Я отодвинул стул, взял из шкафа, который оказался почему-то разломан, свою куртку и 
попытался пройти мимо Бурова, который что-то мычал. Он отшатнулся.
     - Гриша, - сказал он, наконец, - вы что? Что с вами? Я же к вам всей душой... Вас как будто 
подменили. У вас даже голос стал другой. И заикание пропало... Но куда же вы идёте, ведь 
работа...
     - Я иду домой, - сказал я. - Мне надо накормить детей, помочь им со школой, защитить кота 
от надругательства... И с женой серьёзный разговор планируется. Спокойной ночи.
     - С-спокойной ночи, - сказал Буров.
     - А голос... - я замялся, думая, говорить или нет, но всё-таки сказал. - Просто я немного 
поменялся, Геннадий Николаевич. У меня теперь внутри Яйцекот. Он крутой. И хороший. Очень.
     Я вышел на лестницу и начал спускаться. Ко мне приближалась входная дверь. И из-за неё 
веяло утренней свежестью.
     
     Сентябрь - октябрь 2017
     Мытищи