Главная
Скачать тексты
Рассказы
Стихи 93 года
Стихи 1994-2017 годов



                       Душа не вынесла поэта.

                                      Всегда помни, что я взял
                                     от алкоголя больше,
                                     чем он забрал у меня.
                                          Уинстон Черчилль
 
                                 1

   Семейная жизнь моя не ладилась. Прошел уже почти год, как
мы с Аней поженились, но только сейчас я впервые почувствовал в нашем
браке то ли неискренность, то ли трещинку. Нет, мы, конечно, ссорились
неоднократно, но я всегда считал мелкие перебранки неотъемлемой
частью брака, необходимой хотя бы для того, чтобы узнать супруга
получше, со всех сторон, да еще для того, чтобы выплеснуть на него
накопившееся недовольство и оставить в себе только хорошее к нему отношение.
Я вполне был доволен своим выбором - Аня могла составить счастье любому 
мужчине. Она была довольно умна, красива лицом и фигурой, могла проявить 
и нежность, и строгость, умела экономить деньги, готовить и шить, делая все 
это не в ущерб общественно полезным занятиям, в частности, работе. 
Ей вроде бы тоже не на что было пожаловаться. Я почти не пил, носил домой 
не маленькую зарплату, оставляя себе только на карманные расходы, уважал ее
и оказывал те маленькие, необходимые знаки внимания, которые 
нужны любой нормальной женщине для поддержания боевого духа и
хорошего настроения. Иногда мы ходили в кино или театр, делали друг
другу скромные подарки и говорили ласковые слова. В интимном плане
все было умеренно, но, на мой взгляд, вполне достойно.
   Собственно, я и сейчас еще не мог сформулировать точно, что меня
перестало устраивать. Это чувство, зудящее, тонкое, как пчелиное жало,
воткнувшееся в мозг, мешало мне сосредоточиться на чем-либо другом
и сделало меня раздражительным. Как раз в это время наступил наш очередной
отпуск, и я считал его очень своевременным, поскольку, кроме всего
прочего, жутко уставал на работе. С Аней было договорено, что 
мы проведем его дома, никуда не поедем и будем предаваться вялой
праздности, чтобы сэкономить деньги и собственные силы. Сначала она 
порывалась меня соблазнить какой-нибудь заграницей, но после покупки 
телевизора денег осталось немного, и вопрос отпал сам собой.
   Короче говоря, я проснулся в своей постели рано утром, в конце
июля, и обнаружил, что Ани со мной рядом нет. Встал, натянул штаны,
отправился в ванную, где и застал Аню, в чрезвычайно дурном 
расположении духа.
   - Что, встал? - язвительным тоном спросила она.
   - Ну?
   - Не нукай, я не лошадь. Ты обещал в ванной зеркало повесить.
   - Обещал.
   - Вешай,- она вытерла лицо полотенцем и вышла в коридор, задев меня локтем.
   Я постоял немного в нерешительности. Представил себе, как достаю 
инструменты, подбираю сверла, сверлю девять дырок под зеркало и всякие 
полочки, слушая пронзительное визжание дрели, как обстругиваю палочки для 
деревянных пробок, режу, забиваю их в дырки, высверливаю в них тоненькие
отверстия для шурупов, вкручиваю девять шурупов, надеваю на шурупы
полочки, а они вдруг не подходят, потому что я ошибся, замеряя между
ними расстояние...
   Я отправился вслед за Аней в комнату. Она сидела на диване, глядя
на меня исподлобья. Я сел рядом. Положил руку ей на джинсы возле колена.
   - Аня,- сказал я ласково,- давай завтра.
   - Завтра будет то же самое.
   - Завтра я буду морально готов. Мы же договаривались с тобой, что я ничего
не буду делать в отпуске. Я не ожидал сегодня.
   - А глаз у тебя нет? Сам не видишь, чего в доме не хватает? Мы уже три
месяца тут живем! Тебе самому удобно таскать свое зеркало в ванную, чтобы 
побриться? Там его даже поставить некуда!
   - Аня, ты права. Я обещаю, что завтра все сделаю.
   - Ты очень много всего обещаешь,- при этом она резко встала и отправилась
на кухню.
   Я вздохнул. Непонятно, что она хотела этим сказать. Никогда я ничего
ей не обещал. Ни разу. Но, в общем-то, она права. Я обленился. А значит,
надо повесить это проклятое зеркало сегодня.
   Я встал, подошел к двери кладовки, открыл ее и еле успел отскочить.
На пол с грохотом посыпались железки, банки, старые ботинки...
   - А я тебя просила - приберись в кладовке,- донеслось с кухни.
   Я скрипнул зубами и стал молча запихивать все назад, попутно выискивая
в этом хламе сверла и какую-нибудь деревяшку. Сверла нашел. Задумался.
Похоже, пробки вырезать не из чего. Да и потом, намного проще купить
готовые пластмассовые дюбели.
   Я порылся в кармане и понял, что денег у меня нет. Попытался вспомнить,
куда потратил. Не вспомнил. Отправился на кухню. Аня хмуро, резкими движениями 
чистила картошку. 
   - Ань,- сказал я.- Дай десять рублей.
   - Зачем?
   - У меня дюбелей нет. Купить надо.
   - У тебя вечно ничего нет. Мужик в доме, называется... - она вздохнула
и вытерла кончик носа тыльной стороной запястья, не выпуская нож из руки.-
Ну, возьми.
   - Где?
   - Блин... Ну ты что, не знаешь, где в доме деньги?
   - Нет... - я понимал, что выгляжу полным идиотом, но я действительно
очень замотался после переезда на новую квартиру и не мог следить, что
у нас происходит.
   - В черной шкатулке, в баре. На дне.
   - Э... угу,- я прошел в комнату, открыл бар. Порылся в шкатулке. Там лежали 
только пятисотки. Я взял одну. Оделся. Вышел на улицу.
   Воздух был влажным - ночью прошел дождь, да и сейчас еще тучи заполняли
все небо, грозя снова обрушить на Москву потоки воды. Я задумался о том,
что же у нас с Аней не так. Може быть, дело действительно во мне. Я уделяю
ей мало внимания. Но я зарабатываю довольно большие деньги, мне приходится
с утра до вечера торчать на работе, и не просто находиться там, а заниматься
делом, нервничать, переживать и все время быть в курсе всего. Я не могу
даже просто отвлечься и подумать о ней. И никакой благодарности. Просто
раздражение с ее стороны, и только. Ее можно понять, конечно. Но ведь
в выходные я практически полностью ей отдаюсь. Вот, к примеру, две недели
назад ходили в театр на этот, как его... ну, в общем, фигня, а не спектакль,
но ее рука лежала в моей, мы хорошо говорили в антракте, ехали домой совершенно
счастливые, и я даже подарил ей букет слегка подвявших гвоздик, потому
что хризантем, которые она любит, нигде не продавали...
   Мы друг друга не понимаем. Вот в чем все дело. Мы разные люди. Настоящей
любви между нами никогда не было, а дружба оказалась непрочной. Мы ни о чем
не можем договориться, а уж о том, чтобы понять, что чувствует другой,
и речи нет. Печально... Надо с этим что-то делать.
   Я зашел в магазин, купил два десятка дюбелей, повздорив сначала с кассиршей
из-за того, что у меня нет мелких денег, а потом с продавщицей, которая никак 
не могла понять, что для четырехмиллиметровых шурупов нужны дюбеля, у которых
наружный диаметр отнюдь не четыре миллиметра. В конце концов проблемы 
разрешились, и я зашагал домой.
   Дома меня встретила Аня, еще более взвинченная, чем прежде.
   - Я из-за тебя ногу уколола,- бросила она мне.- Набросал на полу всякого
мусора.
   - Не ходи босиком,- парировал я, возвращая сдачу в шкатулку.
   Она хмыкнула и снова скрылась на кухне. Я извлек дрель, вставил сверло.
Нашел острый карандаш. Отправился в ванную размечать дырки. Приложил 
большую полку к стене, начал рисовать первую отметину.
   - Завтракать иди,- донеслось с кухни.
   Я выронил карандаш, сломал его, чертыхнулся, потом уронил полку. Выдохнул 
воздух, успокаиваясь, и вошел на кухню.
   На завтрак Аня приготовила пшенную кашу. Видимо, картошка, которую она 
чистила утром, предназначалась для очередного противного жирного супа, и Аня 
собиралась потчевать меня им в обед. А сейчас - эта омерзительная пшенная каша,
которую я терпеть не могу. Аня это знала. Похоже, она просто 
пыталась меня достать. Но я не хотел конфликта и честно
все съел. Аня все так же хмуро поглядывала на меня и смачно чавкала.
   Оставив ее на кухне мыть посуду, я вернулся к своей работе. Заточил 
карандаш, разметил дырки. Нашел удлиннитель. Подключил дрель к сети.
Приложил ее к одной из отметин. Нажал на кнопку. Дрель заверещала и стала 
разбрасывать в стороны мелкую цементную пыль. В дверях ванной появилась 
Аня.
   - Ты тише не можешь?- прокричала она.
   - А что? - спросил я, отпустив кнопку.
   - У меня голова болит.
   - Вообще-то не могу. Можно дверь закрыть.
   - Блин... Лучше бы вообще не сверлил.
   Я опустил руку с дрелью. Анна скрылась в комнате. Меня это все начинало уже
бесить. Я прикрыл дверь. Продолжил сверлить. Через полчаса от гудения, 
мелкой тряски и стресса у меня тоже начала болеть голова. К счастью, все дырки 
уже были готовы. Я пошел к кладовке за молотком. Аня сидела на диване
с ушами, заткнутыми ватой.
   - Ты кончил сверлить?- спросила она.
   - Пока да.
   - Не слышу!
   Я подошел к ней и рявкнул прямо в ухо:
   - Да!!!
   Она отшатнулась от меня и заплакала, вынимая вату из ушей.
   Я снова сел рядом.
   - Уйди,- сказала Аня.
   - Не плачь.
   - Хочу - и плачу.
   - Что случилось?
   - Ничего не случилось. Урод ты.
   - Ну, прости. Я не хотел, - я попытался дотронуться до ее лица, чтобы 
подтереть слезы, но она резко отбила мою руку и выплеснула:
   - Уйди от меня. Видеть тебя не хочу.
   Я встал. Взял дюбеля и молоток. Вернулся в ванную. Начал забивать 
дюбеля в отверстия. Аня, уже переставшая плакать, прошла в находящийся 
рядом туалет, прошипев:
   - А говорил, что кончил...
   Я вкрутил в дюбеля шурупы. Повесил зеркало, большую полку, две маленькие
и вешалку для полотенец. Разложил по полочкам мыльно-рыльные принадлежности.
   - Криво,- сказала Аня.
   Я обернулся. Она стояла, прислонившись к косяку возле моего плеча.
   - Что криво?
   - А ты сам не видишь? Разуй глаза!- она повысила голос.- Тот конец выше!
   Я присмотрелся. Если и выше, то на миллиметр или два. Я даже не был уверен.
   - Можно немного шуруп подогнуть...- пробормотал я.
   Аня демонстративно развернулась и пошла в комнату. Я не понимал, что с ней
творится. Я снял большую полку, пару раз стукнул молотком по шурупу для очистки
совести. Надел полку назад. Сходил в кладовку за уровнем. 
   Аня тем временем уже проскользнула в ванную и придирчиво осматривала
мою работу.
   - Все равно криво,- сказал она.
   Я молча положил на полку уровень. Пузырек застыл ровно посередине,
показывая, что полка абсолютно горизонтальна.
   - Сволочь,- сказала Аня.
   - Аня...- произнес я осторожно.- Что с тобой происходит?
   - Ничего.
   - Ну успокойся... - я попробовал взять ее за плечи и поцеловать.
   Она вырвалась, и из ее глаз снова брызнули слезы.
   - Что ты лапаешь? Почему нельзя просто словами говорить, а надо сразу
лапать? Рожа ненасытная! Кобель!
   - Да прости ты... Я же успокоить тебя хотел.
   - А ты думаешь, я как кошка - погладил, и все?! И я сразу успокоюсь?
   - Да чего ты хочешь, я никак не пойму?!
   - И не поймешь! Катись отсюда! 
   Я вышел в коридор, надел ботинки и открыл дверь. Аня рыдала в ванной.
Мне ничего не оставалось кроме как просто уйти. Через несколько минут я шел
по улице под начавшимся дождем и думал о том, как все-таки несправедлива 
бывает жизнь.


                                    2

   Я бродил долго. Дождь, слава Богу, прекратился. Я сходил в центр, 
на Кузнецкий мост, дошел до Котельнической набережной, потом мимо Курского
вокзала до "Октябрьской" и по Ленинскому проспекту до МКАДа. Я устал,
хотел есть, денег у меня не было, и талонов на автобус тоже. 
   Я не торопясь шагал по Ленинскому проспекту назад, к центру, глядя
на постепенно темнеющее вечернее небо. Я не мог возвращаться домой,
но не знал, куда деваться. Дома ждала Аня, которая не любила меня
и, возможно, даже ненавидела. Я находил странным, что эта ненависть проявилась
так неожиданно и в такой идиотской форме. Не видел в своем поведении
за последнее время ничего такого, что могло бы обидеть Аню. Не понимал.
   И все же я действительно был не в силах снова показаться ей на глаза.
Физически не мог ощутить ее рядом.
   Я осмотрелся. Это уже снова была "Октябрьская". Совсем стемнело. Стало
холодать. Поскольку ничего разумного по поводу своего предстоящего 
ночлега я не придумал, мой путь автоматически пролег в Кунцево,
то есть в сторону дома, хотя я сознавал ясно, что домой не пойду. Но
в таком случае куда? Я припомнил пару друзей, но уже поздновато было 
заявляться к ним, потому что они были женаты и не настолько близки мне, 
чтобы обрадоваться моему приходу в полдвенадцатого ночи. Тогда я подумал 
о Ляле.
   Ляля жила рядом с нами, в доме напротив, и была, без сомнения, самой
известной женщиной нашего двора. К ней мог зайти любой мужчина и остаться
на ночь.
   Ляля не считала себя проституткой и таковой не являлась, поскольку не 
брала денег, а оказывала свои услуги бесплатно, из сострадания к 
несчастным мужичкам, обделенным лаской своих благоверных. Участковый,
разумеется, также не имел к ней никаких претензий, тем более что был не женат 
и захаживал довольно часто.
   Дело было не только в сексе. Ляля была довольно интеллигентной, умной
женщиной, и могла поддержать разговор почти на любую тему. Она
могла посочувствовать, если вам плохо, дать поплакаться в жилетку,
помочь дельным советом. Ей еще не исполнилось тридцати пяти, но особой красотой
она не обладала, хотя и некрасивой ее назвать язык бы не повернулся -
все у нее было на своем месте, как положено, просто не хватало во внешности
той необходимой, тонкой гармонии, которая ощущалсь в ее душе.
   К ней приходили просто поговорить, попить чаю, поздравить с праздником.
Старички занимали у нее денег и старались отдать в срок. Подростки
просили обучить их искусству любви, и она оказывала им эту услугу,
если считала, что они достаточно взрослые, чтобы знать все, что знает она. 
К ней приходили переночевать, если некуда было пойти, и переспать, если
было куда пойти, но идти не хотелось.
   Женщины относились к Ляле по-разному. Некоторые ненавидели, но мирились
как с неизбежным злом. Иногда какая-нибудь разъяренная жена закатывала
Ляле скандал, но наталкивалась на полное лялино непонимание - как же так,
ведь он просил, разве я могла ему не помочь? - и уходила ни с чем, выпустив
пар из свистка. Другие женщины считали, что ее послал сам Бог - если
мужчины нет дома, то ясно, где он, и можно надеяться, что с ним ничего не
случится.
   Такое спокойное отношение объяснялось еще и тем, что Ляля для себя
ничего не хотела. Она не хотела создавать семью, заводить детей, хотя
ей предлагали это неоднократно.
   - Как же я могу?- удивлялась она.- А другие мальчики? Я не могу
их бросить.
   Ляля работала медсестрой в больнице, но настоящей сестрой милосердия была
здесь, у себя дома, и отдавалась своему делу с нескончаемым и горячим 
энтузиазмом. И я иногда даже не понимал, как могут жить другие дворы, 
те, где нет Ляли или кого-то, похожего на нее.
   Я тоже заходил к ней пару раз, просто поговорить. В третий раз наткнулся
на другого мужчину и ушел, чтобы не мешать, а потом уже стеснялся.
   Теперь же я не видел другого выхода. Тем более что я чувствовал себя
вправе пойти к Ляле после того, как меня обидела и выгнала жена. И все же
я присел на скамейку возле лялиного подъезда и задумался о том, не совершаю
ли я какой-то ошибки. Кроме того, я увидел, что у Ляли уже не горит свет,
а значит, наверняка у нее уже кто-то был. Сама она ложилась очень поздно,
надеясь, что к ней еще могут прийти и в час ночи, и в два.
   Я сидел на скамейке, мерз, и думал, что, может быть, стоит все же
пойти домой, потихоньку лечь спать на кухне, а потом так же тихо утром 
уйти... А может быть, Аня уже успокоилась... Но я все равно не хотел 
ее видеть. Что-то сломалось между нами. Может быть, навсегда.
   Внезапно из-за угла дома появилась темная массивная фигура. Я обратил
на этого человека внимание только потому, что вокруг не было ни души,
стояла мертвая ночная тишина, и его шаги по хлюпающей грязи заставили меня
вздрогнуть.
   Он вразвалочку прошел мимо подъезда, мельком глянув в мою сторону, потом 
вдруг остановился, резко развернулся и, подойдя, сел на скамейку прямо 
напротив. Он удобно устроился на скамейке, разложив по ней свой толстый зад,
разместив в ямке между ног грузный живот, опустив на колени жирные
руки, и уставился прямо в мое лицо.
   Та основательность, с которой он его разглядывал, меня разозлила
и привела в недоумение. Сначала я просто отвернулся и подумал, а не уйти ли
отсюда в другое место, где мне не мешали бы побыть одному и принять 
правильное решение. Потом меня заинтересовало, а что, собственно, нужно 
незнакомцу, и я осторожно, краем глаза, стал осматривать его.
   Одет он был в черный однобортный костюм, некогда вполне приличный,
но сейчас поистрепавшийся, потерявший форму. Внизу штанин налипла серая грязь,
а от нижней пуговицы на пиджаке остались только обрывки ниток. Под пиджаком
была надета рубашка неопределенного цвета, явно пропитанная многодневным потом.
Сам он был слегка небрит, лицо лоснилось, зубы во рту казались словно
подобранными один к другому, желтоватые, но явно крепкие. Он глядел
на меня черными глазами-щелочками, заплывшими жиром, и улыбался
все шире и шире.
   Я уже решился было спросить, чего он от меня хочет, но он заговорил первым.
   - Здравия желаю!
   - Простите? - переспросил я.
   - Да не за что,- он не меняя позы и не убирая улыбки, замолчал и продолжал
смотреть на меня. Прошло около минуты.
   - Как ваше звание-то?- заговорил он, снова нарушив тишину.- То есть
прозвище... То есть зовут-то вас как?
   - Володя... - пробормотал я. - А в чем, собственно...
   - А по матери?
   - Простите?
   - То есть, отчество, я хотел сказать...- Незнакомец улыбнулся, и его улыбка
подползла к самым ушам.
   - Сергеевич,- выговорил я.
   - И я тоже Виктор,- обрадовался толстяк.- То есть, тоже Сергеевич.
Веселая история... Вы выпить не хотите ли?
   Это был интересный поворот событий, и я даже не знал, что ему ответить.
Он ответил сам:
   - Настоящий мужчина всегда должен хотеть. То есть, хотеть выпить.
И только его крепкая сила воли может быть преградой. Но нам-то с вами
что мешает?
   Он говорил это бархатным басом, так соблазнительно, что я испугался.
   - Да я не пью... - пробормотал я.
   - Я тоже не пью,- сказал он.- Только когда жажда пучит. А вы кого
предпочитаете?
   - В каком смысле?
   - Пиво, воду? То есть водку, я хотел сказать...
   - Не знаю... Пиво я почти и не пил. Водку, по праздникам...
   Виктор Сергеевич скорчил такую гримасу, что я понял - он не одобряет 
трезвого образа жизни.
   - Вот что,- произнес он, выставив вверх палец, походий на сардельку,- 
я вам устрою небольшую экспроприацию... эксгумацию...
   Он начинал меня пугать.
   - Не надо... - попросил я.- Я просто здесь сижу... Я с женой...
   - То есть, я хотел сказать, экскурсию,- закончил он свою мысль, не 
обращая на мои слова никакого внимания.- Я покажу вам, какое бывает пиво.
   Он заметил, что я сомневаюсь.
   - Да ладно вам,- он тяжело приподнялся со своего места и подал мне руку.
- Чего вы боитесь-то? Чему быть, тому и не бывать. То есть, я хотел 
сказать, насильно жив не будешь.
   Я посмотрел в его маленькие живые глаза, обтянутые со всех сторон жиром,
поплавал в его наивной улыбке, напоминающей студень, и понял, что действительно 
хочу выпить.
   - Ну ладно,- сказал я, пожимая руку.- Давайте выпьем. Только у меня 
денег нет...
   Он подмигнул и достал из кармана толстенькую пачку сторублевок.
   - Малява,- сказал он.
   - Халява,- поправил я.
   - Как приятно поговорить с интернациональным человеком,- он буквально
расцвел, и даже в темноте я увидел, как его щеки налились багровым румянцем,
выдававшем в нем натуру здоровую и добродушную.
   Я поднялся со скамейки, и мы отправились в сторону ближайшего киоска.
                 
                                     3

   Виктор Сергеевич откупорил обе бутылки и подал одну из них мне. 
Мы чокнулись и побрели по дорожке парка прочь от киоска.
   - Ну,- сказал он.- За знакомство,- и отхлебнул первый глоток.
   Я тоже отпил немного. Посмотрел на этикетку. 
   - Это "Жигулевское",- пояснил Виктор Сергеевич.- Самое слабое пиво,
что я знаю, не считая безалаберного. Три целых семь десятых градуса.
Когда-то, в застольные времена, только одно оно и было. Ну, еще был 
"Ячменный Колос", подороже, а еще продавали "Рижское" и "Чешское".
Или наоборот? Сейчас делают пиво с названием "Жигулевское" разные 
мелкие заводи и заводики, в том числе этот - Слуцкий. Как вам вкус?
   Я пожал плечами.
   - Гадость,- сказал Виктор Сергеевич.
   - Тогда зачем его пить?- удивился я.
   - Ну, во-первых, надо попробовать плохое, чтобы понять прелесть 
хорошего. Во-вторых, плохого пива не бывает. Бывает происходящее...
непреходящее... То есть, я хотел сказать, неподходящее настроение.
Мне иногда хочется выпить именно такого "Жигулевского". Хотя
бы потому, что оно слабенькое, как моча годовалого теленка.
   Я поморщился.
   - А вы чем вообще занимаетесь? - поинтересовался я.- Пиво варите?
   - Нет. Я пью. То есть, пою. Певец я. От слова "пенсия", а не "пиво".
   - Простите? - не понял я.
   - Фу, какой вы неподатливый... Ну, голос у меня. Понимаете?
   - И какой же голос? - я все еще не вполне понимал.
   - Уникальный,- сказал он.- Мощный, и тембр хорош. Восемь октав беру.
Никто так не может. Что, не верите? Вот вам "ля".
   Он раскрыл рот и практически не набирая воздуха издал из глубины своей
утробы мощный, чистый звук, похожий на гудение одной из труб органа. Затем
эта нота взвилась вверх, и Виктор Сергеевич начал играть голосом,
выдавая трели разной высоты, от басовых, до самых тоненьких, 
пискляво-женских.
   - Ну хватит,- внезапно сказал он, прервавшись.- А то весь район разбудим.
   Действительно, мне показалось, что в девятиэтажке, расположенной
по ту сторону пруда, загорелось несколько окон.
   - Здорово,- сказал я.- А вы что же, и на сцене выступаете?
   - Выступал. Бросил.
   - Почему?
   - Долгая история. Но я вам расскажу. У нас впереди еще много пива. Вы
знаете, почему я с этой бурды начал? Надо идти по повышению градуса.
Главный закон употребления.
   Мы с ним спускались к пруду. Присели на скамеечку. Я отхлебнул еще
немного и понял, что слегка начал пьянеть. Жидкость в бутылке напоминала
мне бензин, только темнее и с горьковатым неприятным привкусом.
   - А вы сами-то как оказались ночью на улице? С женой неполадки? То есть,
я хотел сказать...
   - Да.
   - А. Ну, это дело хорошее. Я имею в виду пиво.
   Мы помолчали немного. Вода колыхалась от легкого ветерка, приятно 
обдувающего наши рожи. Поблескивала луна, то разбиваясь на множество
мелких осколков, то сплетаясь в длинную дорожку на поверхности пруда.
   - Началось все очень давно,- заговорил Виктор Сергеевич.- В детстве.
Это был год... тридцать седьмой... нет, семьдесят третий. Ну, или что-то
вроде того. У нас была преподавательница музыки, Констанция Георгиевна.
Или Георгия Константиновна? Ну, отчества не помню, но что Елизаветой
звали - это точно. Она меня сразу заприметила. У меня еще в то время голосок
прорезался. И поставила меня в хор солировать. Только ничего не вышло.
   - Почему?
   - Меня помять... То есть, память у меня... странная. Как заклинит 
что-нибудь, и все, не помню. Или помню, да не так. Особенно со слонами такое
у меня. Со словами, то есть. Впрочем, у нас уже почти пустые бутылки.
Давайте двигаться дальше.
   Мы встали и побрели по аллейке, огибающей пруд. Город окружал нас оранжевыми,
желтыми и красными огнями, не приближаясь слишком, чтобы не мешать разговору.
Но мы молчали. Я допил свое пиво и действительно почувствовал, что хочу
еще. Опьянения было недостаточно. Моя ссора с Аней стала казаться далекой,
туманной, и совершенно перестала меня волновать, как будто случилась
не со мной, а с кем-то, похожим на меня, которого я видел со стороны...
Он, этот парень, был странным худощавым субъектом с длинными хилыми руками
и угловатой головой. Он нес в руке пустую бутылку. Он поставил ее
на асфальт, чтобы освободить место для новой и еще больше удалиться от себя
в тот туман, что начинал окружать нас с Виктором Сергеевичем.


                                 4

   - Это пиво называется "Золотая бочка", светлое. Ровно четыре градуса. 
Хорошее пиво. В смысле, обыкновенное светлое, без глупостей. Правда, 
иногда хочется какой-то козявочки... то есть, изюминки, а здесь ее нет... 
Да и слабенькое все-таки. Кроме того, не понимаю, почему оно стоит дороже 
многих других. К барьеру, первую бутылку "Жигулевского" мы покупали за 
шесть рублей, а "Золотую кочку" - за тринадцать.
   О пиве Виктор Сергеевич говорил вдохновенно и почти не путал слова.
Его лицо светлело, он размахивал свободной рукой, и казался не таким толстым,
каким был на самом деле. Впрочем, может быть, он и действительно
немного худел, когда начинал говорить... Или мне это казалось?
   Я втянул в себя пару глотков из бутылки с желтой этикеткой и почувствовал
разницу по сравнению с предыдущим пивом, понимая, какая же то была 
мерзость.
   - А вы что-то начали рассказывать про ваше детство... - напомнил я.
   Мимо нас с ревом пронеслись два черных "Мерседеса".
   - Да? Не помню. А что я рассказывал?
   - Ну, как вы начали петь в хоре, но у вас не вышло...
   - А. Ну, так вот. Моя, значит, учительница, Маргарита Сергеевна, учила 
меня пить. Она аккредити... аккузати... играла на пьянице... пианине...
о Господи... а я пил. Как сейчас помню, пел я:

                      Взвейтесь кострами,
                      Синие ночи,
                      Нам, пионерам,
                      Хочется очень.

Она думала, что я издеваюсь, ругала меня, била по голове указкой,
но ничего не дебила... то есть, не добила... сь,- он прервал свой рассказ
на мгновение, чтобы приложиться к горлышку бутылки и взглянуть на шпиль 
университета, поднимающийся впереди и немного слева от нас.- Я ее
до слез доводил, а это, скажу я вам, совсем непросто... Два раза 
у нее случалась мистерия... то есть, истерика. В первый раз, когда в 
"Интернационале" я спел "Мутит наш разум вскипяченный". Во второй, когда 
у меня стало получаться... Вернее, я спел несколько песен без ошибок, и меня 
взяли участвовать в постановке для высоких гостей. Я отлично справился
с песней про Орленка, даже нигде его не спутал ни с козленком,
ни с осленком, но вот чуть дальше по ходу действия там почему-то шел кусок
про Мальчиша-Кибальчиша, и я должен был сказать фразу "Гудят пароходы - привет
Мальчишу, идут пионеры - салют Мальчишу", но сказал: "Гудят пионеры -
конец Мальчишу". Бедная Настасья Филипповна разревелась, выпрыгнула
на сцену и стала бить меня бутафорским молотом, символизирующим
победу рабочих над крестьянством... То есть, над капитализмом...
Однако на этом же вечере мой голос заметил один замечательный человек,
Эльдорад Ангелинович, кажется, из этой, как ее... - Виктор Сергеевич 
интенсивно защелкал пальцами,- Как дисгармония, только на "Ф"...
   - Фисгармония,- подсказал я.
   - Ну да, из областной фисгармонии. Позвал меня на прослушивание.
Я поехал в область, выступил перед жюри, они все признали меня ужасно 
талантливым, и моя спокойная жизнь закончилась... Меня возили по стране,
я пел песни, но, конечно, часто ошибался. И самое страшное, что 
моя память все ухудшалась, хотя я старался ее тренировать. Учил наизусть
Пушкина, Лентормор... Лермонтова целыми страницами. Давилось тяжело. 
Все время получалось типа 

                       Мой дядя очень честно правил,
                       А дела выправить не мог.

Но мой педиатр... педагог, я хотел сказать, Анальгин Эдуардович,
мне очень здорово помог. Он говорил, что я просто должен чувствовать
себя умеренно... уверенно, то есть, и тогда ошибок никто не заметит. 
И еще он говорил, что с моим голосом можно петь полную бессмыслицу, 
и все равно будет красиво. Советовал глотать согласные буквы, чтобы 
никто не мог расслышать слов, или просто мычать что-то в музыку, когда 
забыл слова. Иногда помогало, но все равно, было очень трудно... Однако
нет хрена без бобра, я объездил всю страну, увидел, где как живут, 
передушил свежего воздуха. Кончилось все это в один день. Тогда
я пел в городе... Песик... Бобик... Бобрик...
    - Бобруйск? - предположил я.
    - Э... нет, Псков. Народу было много, в том числе областное начальство,
я сильно волновался и совершенно не понимал, что пел. Мне потом уже рассказали,
что я вывез:

                Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
                Преодолеть и пьянство, и позор,
                Нам разум дал стальные руки-крылья,
                А в эти руки - каменный топор.
                Все выше, и выше, и выше
                Стремим мы полет наших крыш,
                И в каждом пропеллере дышит
                Какой-то Мальчиш-Кибальчиш.

Короче говоря, вызвали меня на ковер в облистолком вместе с Эдуардом
Андрогиновичем, и пришлось нам краснеть вдвоем, после чего я в слезах 
выкрикнул, что больше никогда не буду петь, собрал вещи и уехал домой.
Думал, что уж вовек не придется выступать. Однако человек предполагает,
а Бог спохватывается... Впрочем, у нас и пиво как раз кончилось.
   Мы синхронно перешагнули через пьяного бомжа и свернули к киоскам у метро.
Пока Виктор Сергеевич расплачивался за новые бутылки, я огляделся
вокруг. Людей было мало. Все сплошь огни, от которых мое зрение расплывалось,
и я никак не мог рассмотреть, сколько крыльев было у кукурузника,
летящего над шпилем МГУ - четыре или шесть.


                                   5

   Виктор Сергеевич подал мне новую бутылку, и я заметил в его глазах грусть.
   - "Бадаевское светлое",- произнес он.- Четыре целых одна десятая градуса.
Одно из самых дешевых. Настоящая кислятина, хотя иногда под настроение 
идет ничего. Особенно если веник... денег мало. Давайте пройдемся в ту сторону.
   Мы пересекли проезжую часть и зашагали вдоль черного чугунного забора
с толстыми бетонными столбами, кое-где потрескавшимися возле основания.
Справа от нас, за жидким рядком деревьев, шныряли машины со включенными 
фарами и габаритными огнями, и каждый такой огонь пробегал красной
искоркой в глазах Виктора Сергеевича.
   - Я очень люблю петь,- сказал он тихо.- Но боюсь. Этот страх пришел
постепенно, не сразу... Впрочем, вы еще поймете меня... Итак, я жил
дома. Окончил школу. Было мне тогда семьдесят...
   - Сколько? - удивился я.
   - Семнадцать, простите...
   - А сколько сейчас, если не секрет?
   - Женщине столько лет, на сколько она выглядит, а мужчине - столько, на 
сколько его зачухали... А если честно, не помню. Я сейчас не помню точно 
даже посредственность событий, которые со мной происходили. То мне кажется, 
что какая-то гадость случилась раньше, то - что позже... А вот вы, Сережа,
если тоже не секрет, из-за чего с женой поссорились?
   - Да я и сам не знаю... - пробормотал я, неожиданно вспоминая, что да,
действительно, у меня есть жена, и я с ней поссорился.- Из-за ерунды
какой-то. 
   - Это вы зря. Семя... То есть семья, я хотел сказать - это важно.
Может быть, это лучшее, что есть на свете. Я был женат, но не долго.
Не получилось. И все из-за этих песен...
   - Как это?
   - Одним словом не скажешь. На чем я остановился?
   - Вы кончили школу.
   - А, да,- Виктор Сергеевич оперся рукой о бетонный парапет и встал,
глядя на раскинувшийся пред нами ночной город.- К тому времени голос
у меня поломался окончательно, и я смог петь так, как сейчас. Детские
обиды прошли, и я думал, как бы мне поступить во что-то вроде грустного...
гнусного... Ну, училище в Москве. Не помню фамилии. Но жили мы бедно,
и я решил подзаработать, чтобы хотя бы купить билет до Москвы и как-то здесь
укрепиться. У нас в городе был парк, а в нем - летняя экстракта... эстрада, 
где выступали местные артисты, в основном народное творчество. Им 
платили небольшие деньги за выступление. И я тоже пристроился туда.
Пел песни исполинских попустителей... то есть, популярных исполнителей.
В то время раскрутился Магомаев, Сусли... Мюсли... не помню... Да, вы знаете. 
Я много пел, много ошибался, но за голос мне прощали. Тем более что 
прорицательная публика не взыскательна. Но вот однажды я пел "Королеву 
красоты" и загляделся на одну девушку среди слушателей. Она стояла, 
прислонившись к березе, хорошенькая, стройная, бродилка... блондинка, 
то есть, я хотел сказать. Не то чтобы она мне так понравилась, а просто 
приковала взгляд. Я часто выбираю себе в толпе жратву, чтобы было на кого 
смотреть, вроде как песней к нему обращаешься... Я волновался и почему-то
начал со слов:

                      Блестят какие-то журналы,
                      На них с обложек смотришь ты...

Ну, дальше я совсем разнервничался, несколько строчек пробубнил невнятно,
а потом спел, глядя на нее:
                      
                      По переулкам бродит лето,
                      Солнце льется прямо с крыш,
                      В потоке солнечного света
                      На березе ты висишь.
                      А кто тебя туда повесил,
                      Уже навряд ли скажешь ты,
                      Ты теперь одна на свете 
                      Королева высоты...

К концу этого шедевра я стал красный, как рак, чуть не плакал и не знал,
куда себя деть. Следующую песню петь не стал, а ушел со сцены...
Вечером того же дня ко мне приехала милиция и забрала в отделывание
внутренних органов. Оказалось, что ту самую девушку нашли в парке 
повешенной на березе. Была куча свидетелей, что я спел эту мерзость, 
что смотрел на девушку во время концерта... Короче, в тот раз мне повезло.
Случайно нашли настоящего убийцу, против него были непогрешимые улитки,
вроде его кровь под ногтями убитой, и меня скоро отпустили. Могло быть, что моя
песня просто подтолкнула его на этот поступок. Но вот что странно - 
он утверждал, что на концерте его не было, и песню слышать он не мог.
Милиция сочла это прободением... то есть, провидением... фу ты... 
совпадением... Устал я что-то... Давайте помолчим.
   Мы стояли возле мраморного парапета, глядя на Лужники, на блестящие в 
темноте купола Новодевичьего монастыря, освещенные разноцветными прожекторами 
высотки, и я чувствовал, как земля качается у меня под ногами, как смотровая 
площадка плывет вперед, в Москву-реку, словно гигантский корабль, раздвигающий
носом пространство...
   - У меня это... - пробормотал я.- Пиво опять кончилось...
   - Пива в море много,- задумчиво сказал Виктор Сергеевич.- То есть, 
в мире, я хотел сказать. Я даже иногда думаю, что все я выпить не смогу...
   Мы двинулись вдоль берега реки, не торопясь, и я с сожалением ощущал,
как с каждым шагом из меня улетучивается небольшая часть опьянения, 
выдуваемая из головы прохладным ветерком. Начинало рассветать...


                                    6

   Следующий работающий киоск мы нашли, если не ошибаюсь, на Ленинском.
Виктор Сергеевич подал мне новую вожделенную бутылку с зеленой этикеткой
и произнес:
   - "Балтика" номер один. Очень хорошее светлое пиво. Четыре целых
четыре десятых. К сожалению, редко продают. Все больше "тройка" да 
"девятка"... У этого, конечно, недостатки тоже есть. Оно немного 
жутковато... жидковато, я хотел сказать. Водянистое, если прислушаться. 
С другой стороны, имеет интересный эффект, который я не замечал 
у других сортов пива. Оно как бы согревает изнутри, причем постепенно, 
начиная с живота... Впрочем, может это мое субъективное воспаря... 
вопрося... ну, вы поняли.
   Мы шли с ним бок о бок. Он с каждым шагом покачивался из стороны 
в сторону, и казалось, что он наслаждается не пивом, а самим процессом
ходьбы, собственным существованием и растворением в окружающей реальности.
   - Солнышко,- он ткнул пальцем в воздух, и я увидел над зданиями справа 
край солнечного диска, похожего на огненую дырку в светлеющем небе.-
Я люблю Солнце. Знаете, я в стольких песнях спутал Солнце
и сердце, что перестаю понимать, где одно, где другое...
И мне кажется, что если мое Солнце остановится, то и сердце
потухнет... Или наоборот... Ну, не знаю, что наступит первым...
   Он казался счастливым. Улыбка ползала по его лицу, то касаясь глаз,
то спускаясь на самый подбородок, то размазываясь по губам и заставляя
их вытягиваться в длинную ровную дугу. А я, признаться, уже устал.
Ноги гудели. Кроме того...
   - Э... - сказал я. - Виктор Сергеевич... Вы не подержите мою бутылку?
Я быстро...
   - В кусты, что ли? Так я тоже пойду. Здесь как раз есть классное местечко,
за ракетами... то есть, за "ракушками", я хотел сказать.
   Мы свернули во двор, обогнули рядок гаражей-времянок, и Виктор Сергеевич
указал на железный буртик на одной из них:
   - Отличное место для бутылок. Я здесь не первый раз уже это самое...
   Мы расстегнули ширинки и начали свое черное дело. Меня охватило ощущение
легкости и почти что счастья...
   - Ну так вот,- сказал Виктор Сергеевич, застегиваясь.- Я все-таки 
поехал в училище и поступил. С первого раза, под апартаменты комиссии.
Аплодисменты, я хотел сказать. Такой голос - редкость. Мягко говоря. 
Но сколько волка ни корми, все равно подохнет. Очень скоро преподаватели 
поняли, что со мной все не так просто... Я продолжал делать ошибки, 
забывать и путать. И ошибки мои были все страшнее с точки зрения 
идиото... идеологии, то есть. Примеров было много... Какой бы вспомнить
поярче? Ну, вот, к примеру, Гимн РССС я как только не перевирал...
То "Союз порешили республик голодных", то "Партия Ленина сильно дородная".
Жуть, в общем. Или даже то, что вроде безобидно, но тогда так не казалось.
Я, даже, пожалуй, целиком спою...
   Виктор Сергеевич отпил немного пива, остановился у березы и, отбивая
такт ногой, громогласно и с непередаваемой душещипательной интонацией
запел:

                       Нас извлекут из-под обломков,
                       Поднимут на руки каркас,
                       И удивятся генералы,
                       Как изуродовало нас.
                       
                       И полетят тут телеграммы 
                       Родных, знакомых известить,
                       Что сын их, в общем-то, вернется,
                       И даже в целом будет жить.
                       
                       В углу заплачет мать-старушка,
                       Слезу рукой смахнет отец,
                       И дорогая не узнает,
                       Какой у парня был конец.
                       
                       И будет дальше он учиться
                       Над кипой пожелтевших книг,
                       С красивым орденом в петлице,
                       Да только больше не мужик.

   - Скандал, в общем,- подвел он итог.- Вот так я и доказывал все
годы учебы, что все это делаю не порочно и что такой у меня сплав ума...
   Он умолк. У него кончилось пиво. Мы вывернули из двора и зашагали по
тротуару в сторону центра. Слева покачивалось здание Президиума Академии
Наук с золоченой верхушкой, а я все не мог понять, почему оно не удаляется,
а парит вместе с нами, словно провожая... Видимо, я просто пьянел и мне
мерещилось Бог знает что... Ленинский проспект затягивало легкой 
дымкой, и я все время старался двигаться за широкой черной спиной
моего спутника, чтобы не отстать, чтобы не остаться одному в этом густеющем
тумане, начинающем казаться нереальным, мистическим, наполненным
волшебным сиянием, казалось, исходящим от Виктора Сергеевича...


                                   7

   - А сейчас, Саша,- Виктор Сергеевич сделал загадочное лицо,- я вам
покажу самое плохое бутылочное пиво, что я пробовал в жизни.
   Он подошел к коричневой палатке, приютившейся возле Дворца Молодежи,
а я стоял, прислонившись к столбу, и натужно силился вспомнить, как мы сюда
попали, если все время шли не в ту сторону.
   Виктор Сергеевич вернулся ко мне с двумя бутылками пива, на каждой из
которых было крупными буквами написано "ТП". Он извлек из кармана брюк
открывашку, и я впервые заметил, какая это очаровательная конструкция.
Открывашка представляла собой штампованную железяку в виде буквы "Г",
которая накидывалась на пробку сверху, зацеплялась за ее противоположный край
и делала легкий "чпок".
   - Пиво "Тульское", классическое,- объявил Виктор Сергеевич.- Попробуйте,
не побрызгайте. Четыре с половиной градуса, а вкус... Закачаешься.
Хочется выпить тогда, когда сам на себя злишься и желаешь себе смерти...
   Я принял предложенную бутылку и отпил немного. Вкусовые рецепторы у меня
к этому времени работали уже не вполне уверенно, но мне показалось, что
я пью жидкую грязь вперемежку с блевотиной. Пиво представляло из себя
коричневую жижу, покрытую сверху тонким налетом белесой пены...
   - Да, я с вами согласен,- произнес Виктор Сергевич, поддержав меня 
за локоть.- Пить невозможно. Но если вы хотите ознакомиться со всем 
аккомпанементом русского пива, то попробуйте и это. Конечно, и пена должна 
быть не такой. Она должна сползать по стенкам, оставляя сверху ячку...
то есть, большие ячейки, наполненные воздухом...
   Нас обступили зеленые деревья, и я почувствовал под собой жесткую крашеную
скамейку. Отхлебнул еще. Меня стало подташнивать. Я на всякий случай откинулся
назад и прикрыл глаза. А Виктор Сергеевич тем временем продолжал говорить.
   - ... и я с ней познакомился. Она училась на моем курсе, тоже неплохо
пела. Волевая, энергетическая девушка, темные припущенные волосы почти 
до пояса. Звали Катей, если я ни с кем не путаю. У нее было много
слоников...
   - Фарфоровых? - пробормотал я, проваливаясь сквозь скамейку в черную
бездну...
   - Ой... Я хотел сказать, поклонников. Сначала она относилась ко мне
обворожительно... то есть, пренебрежительно, но мое упорство взяло верх,
и мы даже стали ходить вместе в кино, гулять, держась за ручку...
Однако как раз в то время один хмырь предложил мне работу. Выступления
в ресторанах, барах... Левые деньги, часть из которых обещалась мне.
Он сперва произвел на меня нормальное впечатление - одет с ниточки
до иголочки, курит дорогие суррогаты... Внешность оказалась обидчива.
Я впервые думал, что смогу как следует заработать на своем 
таланте. Стал строить планы. Мне казалось, я становлюсь известным.
Однако не все золото, что хрустит. Я все время боялся, что нас
арестует милиция. Кроме того, большая часть отвара шла в карман этого
хмыря и его сподручных. М-да... Чистейшей подлости чистейший образец. 
А главное, что мне приходилось петь. И как-то раз я спел "Зачем вы, девушки, 
дебилов любите..."
   - Ну и что?
   - Через несколько дней моя Катя влюбилась в боксера. В смысле,
который на ринге, с початками, а не в собаку... И я остался один.
   - Что-то я ничего не понимаю... А песня при чем?
   - Да я тоже тогда думал, что ни при чем. Однако ко мне забрались
самомнения... И я ушел от хмыря, тем более что к тому времени 
кончал чистилище, и передо мной открывалась вся совместная эстрада.
Я подумал - лучше синица в руке, чем типун на языке...
   Я плыл. Скамейка покачивалась подо мной, готовая вынести меня
в бурное море, и голос моего спутника постепенно растворялся 
вдали, в темноте, оставшись на берегу...


                                    8

   Возле самого моего носа стояла огромная сисястая корова пегой масти. 
Я лежал у одной из ее задних ног, испачканный в навозе и грязи. Голова 
трещала. Горло просило какой-нибудь жидкости. Сквозь мозг медленно протекла
пьяная мысль о том, что корова - источник молока, и я потянулся 
к ней... Внезапно голова коровы повернулась ко мне, и выражение
ее заплывших жиром глаз напомнило мне Виктора Сергеевича. Корова улыбнулась 
и с выражением продекламировала:

                     Что в вымени тебе моем?
                     Оно помрет со мною вместе,
                     И на божественном насесте
                     Повесят наши вымена!

   На этом месте я и проснулся. Исчезла корова, навоз и стишки. А вот ощущение
тяжести в голове и сушняк, как назло, остались. Однако прямо предо мной
висела зажатая в чужих жирных пальцах бутылка с золотистым пенным
напитком. Я приподнялся и понял, что лежу на скамейке, но почему-то не
там, где сидел в прошлый раз, а возле огромной высотки на Котлетнической...
фу ты, Котельнической набережной. Вечерело. Я взял бутылку.
   - "Бочкарев", светлое,- произнес Виктор Сергеевич.
   - Правильное пиво,- машинально пробормотал я, вспомнив рекламу по 
телевизору.
   - Я бы так не сказал,- отреагировал Виктор Сергеевич.- Пиво очень 
неплохое, но неправильное. В смысле, не совсем такое, каким должно быть 
трапеци... традиционное светлое пиво. Во-первых, оно имеет привкус, который 
я называю "таблеточным". Он присутствует во многих сортах, но в "Бочкареве",
на мой взгляд, выражен слишком сильно... Во-вторых, я от него потею.
В-третьих, дороговато оно для обычного светлого пива. Кстати, тоже 
четыре с половиной градуса. Хотя, конечно, с "Тульским" не сравнить...
Делает его фирма "Браво". Если вы пили их джин-тоник, то согласитесь,
что он также весьма неплох. Как и "Очаковский", впрочем.
   Я тем временем сделал несколько глотков, и голова начала проясняться.
   - Эх,- сказал Виктор Сергеевич.- Жаль, вы такой похожий денек проспали...
   Он широко раскрыл рот, распластав губы для пения, и набрав воздуха,
стал петь глубоким голосом, из живота:

                       Только бы 
                       Над миром небо было ясное,
                       И по-над миром тоже ясное,
                       И над Памиром тоже бы...

   - А я вот знаете что хотел спросить,- вдруг вспомнил я, перебив его
песню.- Вот вы говорите, что у вас плохая память... Но вы так точно цитируете
свои прошлые ошибки в песнях. Как это может быть?
   - Не знаю, как это объяснить понятнее... Понимаете, когда я сделал в
какой-то песне ошибку, то в мире уже совершилось изменение, и песня
уже не нужна... Такую песню я уже помню... Это уже не пустой звук...
   - Не понимаю,- сказал я, делая очередной глоток.- О чем вы?
   - Так я же вам и пытаюсь объяснить...  Вот, к примеру, я кончил училище,
стал выступать на эстраде. Кстати, вы не слышали мою фамилию - Кутепов?
   - Не припоминаю что-то...
   - А она гремела тогда... Ну так вот, я снова познакомился с девушкой.
Она производила впечатление невинного ребенка... Это была первая женщина,
с которой я довел дело до конца... Как говорится, кончил смело, а потом
гуляй... Какая у нее была беленькая, нежная кожа... Как она трепетала
подо мной... Как маленькая горячая птичка... Я уже представлял ее
своей женой, но тут опять бес меня потупил... Я к тому времени ошибался
довольно редко - уж не знаю, может быть, память немного натренировалась
или ответственность на большой сцене была больше... Но вот пел песню
про отраву в терему и родил следующее:

                       Я знаю - у красотки 
                       Сто рож есть у крыльца,
                       Одна другой страшнее,
                       И рожам нет конца.
                       
   - И что же?
   Виктор Сергеевич вздохнул:
   - Через несколько дней я узнал, что она встречается еще с несколькими
парнями, и не просто встречается, а затаскивает их в постель. Сейчас
бы я отнесся к этому спокойнее, а тогда пережил шок. Начал пить.
И вот до сих пор не кончу никак. 
   Похоже, я начал понимать, к чему он ведет. Осознание его мысли пришло
внезапно, как озарение, и я выпучил глаза:
   - Так вы хотите сказать, что ваши песни... влияют на то, что с вами 
происходит?
   - Ну не то чтобы песни... Да если бы только на меня... - он вдруг встал
и направился прочь.
   Я тоже вскочил.
   - Вы куда?
   - Искать следующий киоск. Что-то у меня от воспоминаний о своей любви
прободилась жажда...
   - А как ее звали?
   - Кого?
   - Ну, эту... девушку...
   Виктор Сергеевич встал как вкопаный и долго смотрел на меня не мигая.
Потом двинулся дальше, на ходу произнося:
   - Каждая марка пива имеет свою особенность. К примеру, у всех
"Бочкаревых" этот лекарственный привкус, все "Бадаевское" - кислое,
а "Останкинское" - с неприятной горечью. Особенности технологии, сырья,
знаете ли...
   Я его не очень слушал. Я вытряс себе в рот остатки пива, поставил
бутылку возле урны и, слегка пошатываясь, пошел дальше. Меня одолевало ощущение
полной нереальности происходящего. Может быть, потому, что я перестал
верить правдивости рассказа Кутепова, а может быть, потому, что вокруг
нас как-то внезапно сгустилась темнота, и кроме толстой фигуры в черном 
костюме, движущейся слева и чуть впереди меня, я ничего не видел. А, нет...
Мне почудился трамвай, выпорхнувший из мрака, заскрипевший о рельсы на повороте
и также внезапно уплывший во тьму.
   - А звали ее Настей,- произнес Кутепов. - Знаете, почему я запомнил?
Есть такая песня:

                          Настя и Маргарита
                          Жили в Москве былой...

   Похоже, мы переходили проезжую часть, поскольку я еле успел
увернуться от налетевшего справа ЗИСа, покрашенного черной, блестящей,
свеженькой краской. Я пытался проследить его путь, но он почти
моментально растворился в пространстве, поскольку, похоже, и сам являлся
частью черной ночи, окружавшей нас со всех сторон.


                                      9

   Мы брели по узенькой улочке, и я терпеливо ждал, как Виктор Сергеевич
откупорит и передаст мне следующую бутылку. Наконец это произошло.
   - "Старый Мельник", светлое. Четыре целых шесть десятых. Одно время
мне нравилось это пиво. Потом стало казаться немного водянистым как,
к примеру, "Балтика"-единичка. Наверно, я придираюсь слишком. А так
вообще оно освежает. Опять же, однако, не могу понять, почему оно стоит
тринадцать-четырнадцать рублей, в отличие от той же "Балтики" или "Клинского",
до которого, я надеюсь, мы скоро дойдем...
   Дошли мы, похоже, до площади трех вокзалов. Я не любил это место.
Бомжи, запах туалета, подозрительные типы все время ошиваются.
Слава Богу, мы проходили мимо и двигались вроде бы в сторону "Красносельской",
хотя с ориентирами у меня становилось все хуже и хуже.
Редкие ночные машины, почему-то преимущественно "Волги", рвали
тишину шорохом шин и свистом обтекающего их воздуха.
   - А я догадываюсь, Костя, почему вы мою фамилию не слышали. Я же 
недолго был известен. А виной всему мой склеп. То есть, склероз,
я хотел сказать. Никуда я от него не убежал. Как говорится, каждой
прорухе - свою старуху. Я делал в песнях непослабительные ошибки
и очень часто оказывался на ковре у начальства разного ранга.
Все время вылезали фразы политически бредные. К примеру, "Я другой
такой страны не знаю, где так больно душат человек".
   - Как-то неправильно звучит,- заметил я.
   - Ну, из песни стула не выкинешь... то есть, стали не выкуешь...
Короче, не пущали меня в известные артисты. Может, и правильно делали.
Но в конце концов у них лопнуло пердение. На записи "Голубого огонька",
на телевидении, я исполнял песню про хвосты... ну, то есть, я хотел сказать,
"Хвастать, милая, не стану". И получилось вот что:

                      Я тоскую по соседству
                      И на расстоянии,
                      Ах, без вас я, как без секса,
                      Жить не в состоянии.

Это сейчас кажется детской шалостью. А тогда... Затаскали по кабинетам,
вспомнили старые горшки... И поехал я лес валить.
   - Так вы сидели?
   - Да уж, сиживал. Как репа на грядке. Никогда не думал, что придется.
Но, как сказано, не говори гоп, пока не спотыкнешься. Нет, колония -
это, конечно, не райский ад, но жить там можно. Зэки меня уважали.
Я для них весь блатной резервуар перебрал... Правда, и там были свои 
закуси... казусы, то есть. Как-то на смотре тюремной самодельности
я спел:

                       Сквозь снег и ветер,
                       И холод ночной порой,
                       Меня мое сердце
                       Зовет убежать с тобой.

Мне казалось, никто и внимания не обратил. Но на следующий день
несколько зэков совершили побег, и меня вызвали к начальнику 
тюрьмы. Допрашивали с подобострастием. До сих пор не пойму, 
как у меня все зубы целы остались... 
   - А вы сами бежать не пробовали?- спросил я, наслаждаясь легким,
прозрачным пивком, словно бальзам, растекавшимся по горлу.
   - Нет. От бобра добра... от добра бугра... не дождешься, в общем.
Досидел до конца, и вышел, как частный человек. Да вот вышел
уже в другую страну. В это время как раз перенастройка началась...
Гласность, аккредитивы... Кооперативы, то есть. И знаете что...
   Он замолк.
   - Что?- спросил я. 
   - Я снова хочу отлить.
   И мы завернули в ближайший дворик. Совершая этот маневр, я 
на короткое мгновение представил себе, что я самолет, что я лечу
низко над Землей, кренюсь влево, и деревья царапают меня по брюху.
   - Куда же вы в крапиву-то полезли?- удивился Кутепов.- Обожжетесь...
   И я плавно приземлился возле трансформаторной будки.


                                  10

   - А сейчас,- объявил Виктор Сергеевич,- я вас угощу, пожалуй,
самым популярным в России пивом. Или, во всяком случае, одним из.
"Балтика" номер три, или, более ласково, "троечка". Четыре и восемь
десятых. Замечательное пиво. Оно не считается светлым, поскольку
светлым называется "единичка". Хотя по сути светлое, только гуще,
насыщеннее, и немного крепче. А это, значит, "классическое".
Ничего пиво. Мне нравится. Единственное замечание - у некоторых
заводов, и у "Балтики" в том числе, вкус зависит от конкурентного
разлива. Так что заранее не знаешь, что покупаешь. То есть, от конкретного,
я имел в виду.
   Мы шли вдоль бетонных гаражей и ограды какого-то жуткого завода,
своими трубами напоминающего пароход. Я чувствовал, как пьянею все сильнее
и сильнее. Ноги заплетались, и мне все время приходилось
сосредотачиваться на ходьбе, чтобы не упасть.
   - Ну так вот... На чем я остановился?
   - На освобождении.
   - Ага. Ну, из зоны я поехал к себе на родину. Моя мать еще жива
была, но совсем уже постарела. И у нее родилась индейка познакомить меня
с дочерью соседки. В моем тогдашнем возрасте уже непривычно... неприлично,
то есть, было оставаться неженатым. Ну, стала ко мне захаживать эта девушка. 
Она была простовата, да и рыхлая чересчур, но, впрочем, и я не худенький... 
Зато готовила хорошо, и влюбилась в меня по уши, аж в рот смотрела, 
когда я говорил. А я что-то сомневался. Не ложилась у меня к ней душа. Браки 
заключаются на тормозах, вот видимо, и чувствовал я, что не моя она половина...
С другой стороны, видел, что любит, и позволял к себе заходить. Теперь
жалею. Конечно, дура она была страшная... Говорить с ней было не о чем
совершенно. Но о мертвых либо хорошо, либо не о них.
   - Что же, снова спели что не то? - догадался я.
   - Да. Я опять стал выступать в местном парке. Пел, в основном, старые
песни. Ну, которые теперь о главном... И вышло

                   Скоро ли я увижу
                   Тебя, любимую мою, в раю...

Так что Дуся умудрилась свалиться в колодец и шею себе свернуть.
   Он умолк. Из его левого глаза вытекла огромная розовая слеза и замерла
в середине щеки. Он шмыгнул носом и одним глотком выпил полбутылки.
Остановился.
   - Не ругайтесь вы с женой, Василий,- сказал он.- Неправильное это дело.
   И мы пошли дальше. Гаражи скрипели и шатались от ветра, а завод курил
потихоньку, испуская колечки дыма.
   - Понимаете,- заговорил снова Кутепов,- в этом мире есть единственный
способ стать счастливым - принести счастье другому. Не помню кто сказал
одну умную фразу: "Питайся, чтобы доставить удовольствие себе, но отдавайся,
чтобы доставить удовольствие другим". Я очень жалею, что не смог полюбить
эту Дусю. Может быть, и стал бы счастлив. И песни мои стали бы светлее.
У меня ведь, как правило, из-за моего склероза в строчки проникает какая-то 
мерзость. А откуда проникает? Из той же головы. Значит, очень там много
грязи... - он вздохнул и посмотрел на меня.- После смерти Дуси поехал
я снова в Москву...
   Я поставил пустую бутылку в центр огромной красивой клумбы,
завершив композицию.
   - Это...- промямлил я.- Виктор Сергеевич, а я вот что-то не врублюсь...
Сейчас день или ночь... И где мы вообще?
   Кутепов пожал плечами:
   - Наверное, лучше об этом не думать. Я уже несколько месяцев
как не контролирую...
   Я напряг глаза, пытаясь навести резкость, и увидел впереди силуэт
Останкинской башни на фоне здания СЭВ... ну, того, где сейчас мэрия,
похожего на раскрытую книгу... С какой точки могла быть такая
перспектива? Мозг отказывался работать, тихо урча... Окончательно 
сбил меня с толку Кремль, оказавшийся справа, за Крымским мостом.
   Я махнул рукой и побрел за Кутеповым, надеясь, что пиво в этом мире
где-то еще есть.


                               11

   И действительно, очередной киоск оказался совсем неподалеку.
Он подкатился к нам, зазывно качнулся и подставил Виктору Сергеевичу
окошечко. Тот, справляясь с нарушенной координацией движений,
извлек из кармана новую сторублевку и сунул продавцу, невидимому
за рядами бутылок пива, которыми были заставлены изнутри все стекла
киоска.
   - Благодарствуйте... - произнес Кутепов продавцу, принял две бутылки
и подошел ко мне, на ходу работая открывашкой.
   - "Клинское светлое",- пояснил он.- Тоже четыре и восемь. Вот это
я называю настощим светлым пивом. Правда, тоже от разлива зависит.
Еще, кстати, бывает непростительное... непастеризованное, то есть,
с красным уголком на задней наклейке. Хранится меньше, но заметно
вкуснее...
   Я отхлебнул. Мы снова побрели, как мне казалось, в первом попавшемся
направлении, и я уже даже не пытался опознавать местность, сосредоточиdшись
только на том, как бы случайно не получить асфальтом по морде.
   - А Москву я тогда не узнал... - продолжал свой рассказ Виктор
Сергеевич.- Барыги какие-то, дефициты, матюки на всех углах... то есть,
митинги, я хотел сказать. Я тут первое время все по пивным ошивался.
Потом случайно встретил того самого хмыря, с которым мы в свое время
стандур... осторожно, там яма... сотрудничали. Он предложил мне снова
работать с ним. Поначалу я отказывался. Сказал, что хотел бы выступать
на большой эстраде... Но он мне втолкнул... втолковал, что 
теперь все эти хмыри и есть эстрада. Что они теперь маньчжуры
и просердю... продюсеры. Я говорил, что не смогу, что у меня с памятью
непорядок, но он придумал вот что - объявить меня королем экспорта,
мастером импорти... фу ты, импровизации. Короче, сказал, пей, что хошь,
лишь бы хорошим голосом, а мы уж найдем, под каким соусом поддать.
И я запел. В конце концов, надо есть, чтобы жрать, а не жрать, чтобы есть...
Бабки мы стали собирать не хилые. Я уж и не сдерживался
в своих этих... импровизациях. Как поется, так и пел. Людям нравилось.
как я песни перевираю... Но начиная с некоторых пор меня стала 
мучить мысль, что от моих песен страда страннеет...
   - Обль... простите? - булькнул я, забыв отнять бутылку от губ.
   - Страна страдает, я хотел сказать. Бардак я генерирую своими
вариациями... К примеру, спел я

                        И вновь продолжается бой,
                        И сердце тревожит в груди,
                        И Ельцин такой молодой,
                        И юный Гайдар впереди...

Ну и что вышло? Понимаете? Ельцин стал президентом, постарел и сердце
у него, сами знаете... А еще хуже было в тридцать девятом, когда
я пел про Хас-Булата:

                        Хас-Булат удалой,
                        Что ж ты бросил коня...

Фу ты, блин... - Виктор Сергееви потер лоб, взглянул на меня осоловевшими 
глазами, снова набрал воздуха и запел:

                        Хас-Булат молодой,
                        Где же цапля твоя...

Да елки же палки! - Виктор Сергеевич отпил немного пива и сосредоточился:
   - Сейчас, сейчас...

                        Хас-Булат удалой,
                        Бела сакля твоя,
                        Но с казной золотой
                        Я застукал тебя.
                        Вот мой конь, вот кинжал,
                        Вот винтовка моя,
                        А теперь я тебя
                        Пристрелю из ружья.
                        Хас-Булат удалой,
                        Черна сакля твоя...
                        Под чинарой густой
                        Мы схороним тебя.

   Он допел. Мы опустились на бетонный бордюр.
   - И к чему это? - спросил я, стараясь не закрыть глаза, веки которых 
вот-вот должны были слипнуться.
   - Насчет чинары и казны - не знаю, - ответил Кутепов,- а то что 
после этого Бедный Лом обстреляли, и он почернел - это точно.
Странно, однако, что сам Хасбулатов жив остался... От всех этих
вещей я стал пить еще сильнее. Но выступать не бросил - уж больно
денежное дело было, по меркам тех лет. Как говорится, куй железо,
пока ни при чем...
   Он умолк. Я перестал сопротивляться вялой неге, обнимавшей
мое тело, закрыл глаза, откинулся назад, на траву, и расслабился.
Я понял, что сейчас засну, и ничто мне не помешает - ни тяжелое
дыхание Виктора Сергеевича, ни скрежет гусениц по асфальту, доносившийся
откуда-то сбоку, ни грохот взрывов, прилетающий вместе с ветром издалека.
   - А дальше случилось то, о чем я больше всего в жизни жалею... -
покачивался совсем неподалеку от моего уха мягкий бас Кутепова,-
Можно было предположить... Двум смертям не бывать, а третьей не миновать...
В то время я сильно задумался над своей способностью менять
есвес... естев... естественный... А, Женя, вы спите... Ну, ладно...
   Он еще побормотал немного и упорхнул вверх, за пределы моего
сознания.


                               12

   Оно стучало громко, отрывисто, словно большой дракон щелкал
по асфальту своим тяжелым кожистым хвостом. Стук был ритмичным,
он не замедлялся и не убыстрялся, просто становился то яснее
и отчетливее, то слегка приглушался, удаляясь в темноту.
Впрочем, уже было не так темно - веки пропускали снаружи свет,
и я начал понимать, что стучит вовсе не дракон, а Солнце внутри меня.
Оно гнало кровь по моему телу и отдавалось в ушах напряженным
пульсом.
   Я очнулся. Меня окружали высокие березы, шелестящие о чем-то своем
в струях приятного прохладного ветра. От лежания на траве болело горло
и ныл радикулит в спине. Я привстал и попытался найти глазами Кутепова.
Он исчез. Я встал и потряс головой. Немного тяжеловато, но не так, как 
можно было бы ожидать... Где я? 
   Солнце висело высоко, и я никак не мог взять в толк, когда оно успело 
выпрыгнуть из моей груди и занять такое клевое место на небе... Сквозь 
редкие березы просвечивала дорога, по которой ехали автомобили.
Присмотревшись, я узнал МКАД. Выбираться отсюда долго... Не хотелось
идти пешком много километров. К тому же Кутепов не рассказал мне
конца своей истории, да и пиво мы выпили еще не все...
   И вдруг я увидел его. Он приближался ко мне снизу, от дороги.
В его правой руке блестели бутылки. Он шагал бодро, размашисто, и
снова на его лице сияла улыбка, похожая на облицовку автомобильного
радиатора.
   - Фу... - выдохнул он, добравшись до меня. - А я за пивом ходил.
Здесь неблизко. Вы тут не умерли? В смысле, я хотел спросить, не замерзли?
   - Да нет, ничего.
   - Вот... "Клинское специальное". Четыре целых восемь десятых градуса.
Приятное пиво. Оригинальный вкус. Никакой таблеточности или водянистости.
Правда, с добавлением сахара. То есть это уже не совсем пиво. Ну, когда
в крепкое сахар добавляют, я понимаю - чтобы градус повысить. А в это -
черт их знает, зачем...
   Я попробовал. Пиво как пиво. Мы двинулись вниз, к дороге.
   - В то время я находился в полной кастрации. Хватался за книжки
про религию, философов всяких. Вот Бебель мне понравился, то есть Гоголь,
то есть Гегель. Как у него весь мир строится за одно диалектическое мгновение.
И я ходил в библиотеку, ближайшую к моему дому, читал там все подряд. Жаль,
с пивом не пускали. Я в то время пил много пива. Даже в песни это 
просачивалось,- Виктор Сергеевич полузакрыл глаза и развернул свою глотку 
в пространство, сотрясая воздух:

                         Я приду домой
                         На закате дня,
                         Напою жену,
                         Обниму коня...

   Он споткнулся и чуть не пролил пиво, от чего у меня захолонуло сердце.
   - М-да,- сказал он.- А в этой библиотеке работала одна замечательная
девушка. Маргаритой звали. Длинная, худая, с жилистыми руками. Волосы
короткие, все время непричесанные и торчали во все стороны. Кольцо носила
в носу в знак солидности с африканским народом, борющимся за свою
невесомость. Как я потом узнал, у нее и справка от психиатра была.
Сначала я не обратил на нее внимания. Сижу, читаю книжку. На интересном
месте уголок странички загнул. Тут подбегает она, хватает меня за грудки
и бьет по морде своими кулачищами... Она не выносила, когда с книгами плохо
обращаются. М-да... Так я влюбился. Надо было мне тогда свое пение
и бросить... Да нет - деньги же... За двумя зайцами погонишься, а они 
тебя заломают... Я стал ходить в библиотеку чаще. Разговаривал. 
Воздух рядом с ней нюхал. Она так замечательно пахла... Не мылась, наверное... 
А через месяц сделал предложение. Она не поняла с первого раза. Я объяснил.
Сводил в Зевс... ЗАГС, то есть... Показал, как все это выглядит. 
Мы расписались, а спустя пару дней она сказала, что согласна. Это было... 
самое прекрасное время в моей жизни. Мы с ней целыми сутками пили пиво, 
трахались, и она... читала мне книжки вслух. С работы она увлеклась... 
Вернее, бросила. Просто забыла, что туда... надо ходить...
   Я взглянул в лицо Кутепова. Он плакал. Натурально, чуть ли не всхлипывал.
Я не знал, как ему сказать, но я допил свою бутылку, и мне нужно было еще...
   - Ничего,- произнес я.- Вы же еще не старый. У вас все впереди.
   - Да нет,- сказал он.- Такой я больше не найду.
   - Все равно, не плачьте,- сказал я.- Не отчаивайтесь.
   - Да, вы правы... Будет и на нашей улице пасмурно...
   Мы наконец добрались до причудливого прозрачного перехода через дорогу.
Он возвышался над нами, похожий на прозрачную кишку мертвого монстра.
Я с некоторым содроганием шагнул внутрь, и через минуту мы снова оказались
в черте Москвы.


                                  13

   Светило теплое июльское солнышко, мы шагали вдоль узенькой улочки
в районе Ховрина, по которой ходили люди с приветливыми лицами,
автомобили притормаживали возле луж, чтобы не обрызгать прохожих,
а в киосках - и это самое главное! - продавали пиво.
   - Пиво "Сокол", светлое,- произнес Кутепов, также немного пришедший
в себя и раскрасневшийся от жары. Из его ушей струйками тек пот. -
Пять градусов ровно. Пьется легко, голова от него не дуреет.
Правда, светлым можно назвать только уголовно. Оно даже на вид не
очень-то светлое. Кроме того, дороговато.
   - Это... - пробормотал я.- А может, еще орешков каких-нибудь купим...
Что-то я есть уже хочу...
   Кутепов поморщился.
   - Потерпите, а... Не так уж много осталось. Наша задача - пить
пиво, а не есть. Как говорится, не складывай все яйца в одну мошонку.
   - Это вы к чему? - не понял я.
   - Не знаю... Ну, вернетесь к жене, наедете. То есть, наедитесь, я хотел
сказать... М-да... У меня в то время карманы рвались от долларов...
   Я понял, что он продолжает свой рассказ, и вздохнул, за неимением
другой еды отхлебнув еще немного пива.
   - И вот представьте - я стою в роскошном концертном костюме, передо
мной приличная публика с золотыми зубами, а вокруг нищающая страна...
Я чувствовал себя чуть ли не гением. Я хотел петь все больше и больше...
И пел.

               Пусть пропахли руки дерьмом и вонилью,
               Пусть я перепил с голодухи вина,
               Как-нибудь дотянет последние мили
               Мой надежный друг и товарищ жена...

   На последних словах голос Кутепова дрогнул, и я почувствовал, как он
старается снова не заплакать. Впрочем, спустя мгновение он стал таким же,
как и прежде, словно ничего не случилось.
   - Маргарита стала угасать,- сказал он.- Начались головные боли. 
Истерики, провалы в памяти. Голова у нее все время кружилась. И только пару 
бутылочек выпьет - начинает рвать. Она думала, что беременна. Сходила 
в больницу. Оказалось, опухоль головного мозга. Скоро ее не стало.
   Он произнес это спокойно, отчетливо, без ошибок, словно приговор.
Видимо, для него это и было приговором. Помолчав секунд десять и отпив
немного, он продолжил:
   - И тогда я перестал петь. Не мог больше. Мой хмырь-менеджер меня
не хотел отпускать. Даже грозил пристрелить, если уйду. Я ушел.
Его скоро самого пристрелили. Не знаю, может, должен остался кому.
Черт его знает... А я, свойственно, и не жалею. Денег у меня
целая курица. Так что на пиво до конца жизни хватит. В крайнем случае квартиру 
свою сдам. Все равно там не бываю. Еще бы только вспомнить, где она...
   Я приложился к своей бутылке и высосал остатки пены.
   - Я даже хотел,- произнес Виктор Сергеевич,- с собой покончить. Чтобы
уж точно никакой гадости в мире не случилось. Но боюсь. Так хоть немного
за порядком следишь. А умрешь - кто будет? Знаете же - кот из дома,
мыши в б***ство. Как я выступать перестал, бардак в стране еще
хуже, по-моему.
   - А вы бы это... - предложил я.- Что-нибудь хорошее пели...
   - Дело не только в песне. Дело в голове. И потом - я же не специально
эти ошибки делаю. Они сами, понимаете? А!..
   Он махнул рукой и отправился к очередному киоску. Я опустил на асфальт
бутылку, потерял равновесие и шлепнулся на бок. Прохожие все так же
шли мимо с приветливыми лицами, в красивых блузках и платьях, и я вдруг начал
понимать, что и они нереальны, точно так же, как Солнце, ЗИС и Виктор 
Сергеевич. Иначе бы они обратили на меня внимание, подали руку, помогли
встать...
   Мир кружился вокруг меня колесом, размазываясь в цветные полосы.


                                14

   От киоска Виктор Сергеевич вернулся уже в совершенно другом настроении.
Печаль ушла куда-то внутрь жирной туши, а на лице осталась только
его фирменная улыбка и глаза-щелочки. Впрочем, и они тоже улыбались.
   - М-да. Вот, отвяньте моего любимого. "Клинское старое ямское".
Отличное пиво, когда удачный разлив. 5 целых две десятых градуса.
Причем это действительно пиво, а не ерш, как часто бывает. 
   Я попробовал. А ничего. Насыщенное, не горькое, не отдает водой.
Ничего особенного, но приятно. Тем более что жарко и очень хочется
не прерывать праздник вкуса.
   - У него есть еще одно достоинство,- продолжил Виктор Сергеевич.-
У него название длинное - "Старое Ямское", но его можно укоротить
на одну букву - "Староямское". Продавцы понимают. Когда язык заплетается,
одна буква - это существенно...
   С помощью бутылок и божественного провидения мы отправились дальше.
Кутепов вел меня одному ему известной дорогой. Мы повернули влево,
прошли метров двести, затем уткнулись в железнодорожные пути
и повернули вправо. Я снова начал терять ориентацию, тем более что пиво
придавало окружающему пейзажу фантастические черты. Впрочем, нет...
Я впервые почувствовал, что дело тут вовсе не в пиве... Или не только
в нем. Что-то я раньше не видел, чтобы туман покрывал землю густым
белым слоем толщиной сантиметров пятнадцать, сквозь который ничего нельзя 
было разглядеть... Я задумался и тут же влетел в широкую спину Кутепова,
который внезапно остановился как вкопанный.
   - Давайте-ка присядем,- предложил он.
   Вначале я не понял. Ведь мы стояли посреди голого пустыря, утыканного
кустиками, и сесть было абсолютно некуда. А, нет же... Как я сразу не
заметил? Ведь это же детская площадка, а вокруг обычный двор. Пятиэтажные
дома. И огромный Виктор Сергеевич, тяжело опускающийся на бортик песочницы.
   Я присел рядом.
   - Знаете, Роберт,- сказал он.- А я вдруг иногда думаю - может быть,
я пережевываю зря? Может быть, и вправду все это - просто одно большое
неверное попадание... то есть, невероятное совпадение, я хотел сказать...
Ну, пою я песни... Вернее, пел... Ну, люди умирают... Где же тут
связь? В чем логика? Вот вы сами, Юля, как думаете?
   Я поперхнулся.
   - Не знаю. Я думаю, вы правы. Наверняка вам просто кажется, что ваши
песни как-то на что-то влияют... Только, пожалуйста, женскими именами
меня не называйте... А то я за свое мужское начало побаиваюсь...
   - Простите... - вздохнул Кутепов.
   - А вы сами-то пробовали как-то все объяснить? - спросил я, отпив
из горлышка миллилитров сорок.
   - Конечно. Есть у меня теория. Я вот думаю, что дело тут не в 
песнях. Просто мои оговорки хранятся в каком-то отдаленном... то есть,
определенном, месте головы. В том самом месте, где записано что-то
о нашем будущем. То есть, я хочу сказать, что все мы как-то воздаем...
воздействуем... на события, которые происходят. Просто я об этом еще и пою,
потому что отдельные обрывки будущего проникают в мои песни.
   - То есть вы хотите сказать, - уточнил я,- что наше подсознание
каким-то образом влияет на мир?
   - Ну да. А в этом познании... то есть, подсознании... хранятся
и разные связи между словами, ассоциации, которые заставляют меня
путать слова.
   - Но ведь если так,- произнес я, пытаясь напрячь расслабленный
от опьянения мозг,- то выходит, что вы совершенно напрасно перестали петь...
Пой или не пой - слова в подсознании останутся.
   Виктор Сергеевич, до этого пристально смотревший вдаль, резко повернулся
ко мне и захлопал глазами.
   - Черт побери... А вы правы... Какой же я тупой... Впрочем, может,
вся эта теория и неверна...
   Он встал, помог подняться мне, и мы снова зашагали по пустырю,
укутанному саваном из белого тумана. Я вспомнил, что оставил в песочнице
пустую бутылку и решил, что это нехорошо - приучать детей к алкоголизму.
Обернулся. Но песочницы позади не оказалось. На ее месте росло огромное 
дерево, по стволу которого ползла толстая змея.


                                   15

   - Фу, какой плохой киоск... - сокрушенно заметил Виктор Сергеевич. -
Здесь только то пиво, которое мы уже пробовали... - он с сожалением
покачал головой.- Хотя вот можно купить бутылочку ноль тридцать три.
Я обычно такие не беру...
   Через мгновение он протягивал мне изящную тоненькую бутылку
с густым светло-коричневым пивом.
   - "Невское оригинальное",- пояснил он.- Пять целых семь сисятых.
Хорошее пиво. Правда, таблеточный привкус присутствует, а еще,
когда допьешь до конца, остается ощущение, что жевал что-то
наподобие горелого хлеба. 
   - Я бы сейчас пожевал,- вздохнул я.
   - Ну вот, я и говорю - пейте. Будет полная идиллия... иллюзия, то есть.
   Я отпил. Виктор Сергеевич тоже. Ему хлестнуло по лицу мокрой веткой.
   - Бррр,- сказал он.- Зато взбодрился. Ох, как хорошо! - он повернулся
ко мне, и я увидел, что его нос и щека покрыты капельками грязи. Он 
казался совершенно счастливым.
   - А знаете, Витя,- произнес он воодушевленно.- Не петь нельзя.
Неправильно это. Давно я от души не пел... А можно ведь
петь что-то невразумительное, к примеру. От этого ничего не будет...
Вот, я знаю, сейчас у шкаликов... школьников... есть такая забава -
петь песню про Стеньку Разина до бесконечности... Ну, "Стеньку
острого на стержень..." или как там... Ну, давайте я начну, а
вы подхватывайте...
   Он набрал воздуха, взмахнул бутылкой и запел громогласно, густым
басом:

                      Из-за острова на стрежень,
                      На простор речной волны,
                      Выплывали расписные
                      Стеньки Разина челны.
                      На переднем - Стенька Разин,
                      Стенька Разин на втором,
                      И на третьем - Стенька Разин,
                      На четвертом - тоже он.

   - Ну же, продолжайте! - возмущенно прикрикнул Кутепов, глядя как я стою
в полной растерянности, раскинув уши по воздуху.
   Я неуверенно подхватил:

                      И на пятом - Стенька Разин,
                      Стенька Разин - на шестом...

   Виктор Сергеевич улыбнулся и продолжил:

                      На седьмом - товарищ Разин,
                      На восьмом стоит Степан.

   Я было задумался, почему Разин - товарищ. Ну да, коммунисты - мятежники
и он тоже... Но тут уж надо было снова брать инициативу, и я заорал:

                      На девятом - Стенька Разин!
                      На десятом - тоже он!

   Кутепов не сдавался:

                      На одиннадцатом - Стенька,
                      На двенадцатом - Степан...

   И я в полном буйстве восторга кричал крутящемуся вокруг меня городу:

                      На тринадцатый уселся
                      Стенька Разин молодой!

   Кутепов, расхохотавшись по-Мефистофелевски:

                      На четырнадцатом - Стенька,
                      На пятнадцатом - опять.

   Это продолжалось долго, челны множились. Мы старались переорать 
друг друга, Кутепов - успешнее, я - азартнее, и почти что бежали 
вприпрыжку по улице, и прохожие выпучивали глаза от удивления, но я вдруг 
заметил, что каждый из них стоит в своем челне и движется навстречу 
плавно, как лебедь...
   Кутепов прервал наши вокальные упражнения следующим куплетом:

                      Тот же самый Стенька Разин 
                      Оказался в сто восьмом.
                      Это ж надо так напиться,
                      Чтоб стоять во всех челнах!

   Я захохотал и чуть не свалился с лодки. Виктор Сергеевич улыбнулся,
сел на весла и направил нос к берегу, приговаривая:
   - Хватит, хватит... А то еще и вправду будет бунт от нашего горлопанства...


                                 16

   Мы находились во власти железной логики сельской местности. Если стоит
дом, то деревянный, а значит, он сгнил, врос в землю и скособочился,
словно ребенок, больной церебральным параличом. Если нет автобуса,
значит, он сломался, и нечего зря ошиваться на остановке. Если хочешь
выпить - иди к бабке за самогонкой или в магазин. Если не хочешь - не иди.
Мы с Кутеповым хотели. Более того, нам было жизненно необходимо выпить.
Выпить пива, которое крепче пяти целых семи десятых градуса. Иначе - все,
конец. Я вдруг всем телом почувствовал эту неизбежность. Видимо,
Виктор Сергеевич ощущал нечто подобное, поэтому с несколько озабоченным видом,
молча, вел меня к магазину, указанному нам узловатым пальцем старушки на 
остановке автобуса.
   Мы вошли в магазин. Полноватая продавщица, она же кассир, сидела на 
стуле в углу, в душегрейке поверх белого халата, и скучала, глядя в окно. 
Посмотрев на нее, я почувствовал в помещении сырость и холод, проникающие
сюда из-под земли.
   - Девушка,- сказал Кутепов.- Вот у вас там "Ярпиво" стоит, "Элитное"...
   - А?- переспросила она, словно очнувшись.
   - У вас две бутылки такого пива есть? - вздохнул Кутепов, ткнув жирным 
пальцем в бутылку с коричневатой этикеткой.
   - Да вроде... - она встала, прошлась вдоль полки, глядя на ряды бутылок 
и, видимо, соображая, чем все они отличаются. Скорее всего, поняла, что ценой.
Или не поняла. Во всяком случае, отклячив зад, полезла под прилавок,
выставила перед нами по очереди штук пятнадцать разных бутылок. Я отметил 
про себя, что некоторых сортов на витрине не было.
   - Вот - смотрите, какое... - она зевнула.
   Виктор Сергеевич отставил в сторону две бутылки "Ярпива Элитного" и протянул
сотню.
   - Ой,- сказала продавщица.- Где вы такие деньги берете-то...
   Она несколько минут копалась в кассе, перекладывая мелочь, бормоча и 
прикидывая что-то в уме. В конце концов насыпала Кутепову огромную кучу
сдачи, он сунул ее в карман, поклонился, произнес "Спасибо", и мы вышли на 
улицу - конечно, взяв бутылки!
   Зайдя за магазинчик и разместив пиво на деревянной колоде, валявшейся рядом,
мы в очередной раз вылили из себя отработанное топливо, затем Виктор Сергеевич
вытер свои руки мятым платком, сорвал с горлышек пробки, и все продолжилось.
   - Вот,- сказал он, когда мы вышли на дорогу и зашагали в сторону 
райцентра,- "Ярпиво Элитное". Пять целых восемь десятых градуса. Все
остальные сортиры... то есть, сорта, "Ярпива", немного водянисты. А это
довольно крепкое - в него сахар добавляют - поэтому вполне неплохо.
У меня, знаете, одно время было чувство вины за то, что я пою, поэтому
я ограничивал себя шестью градусами. В конце концов пришлось все
время вот эту штуковину пить.
   Он отхлебнул немного, чтобы смочить горло.
   - Как хорошо, что я с вами познакомился, Коля... Я вот вам жизнь свою
рассказал и что-то в мозгу прохудилось... прояснилось, я хотел сказать.
Действительно, зря я бросил петь. Ни к чему это. А когда оказываешься 
в таком месте, как это, где лесок вокруг и ни души, так и хочется 
эту... тишину порвать на кусочки.
   - А я вот это... - сказал я.- Я все вас спросить хотел. Только
забыл, что... А! Вот вы почему-то все песни поете одинаковые...
То есть, не то... Почему все время старые песни поете? Вот что я
хотел узнааать...
   Он в очередной раз поймал меня в падении, видимо, спасая пиво.
   - Ну так ведь больше и петь нечего. Упертые... то есть, оперные
арии я не люблю. А в старых песнях есть где голосу развернуться.
И потом, на переправе коней не упоминают. Привык я к тем песням.
   - Неужели в теперешних ничего для себя не найдете? - удивился я.
   - Да сейчас все больше не песни, а комбинации... то есть,
композиции, я хотел сказать. Их пишут для людей, у которых
голоса нет. Нет, ну иногда я и их пою для разнообразия. Мелодии-то
привязчивые:

                       Кукла ваша - стала наша.
                       Вот такая вот параша...

Я нечаянно. Не хотел наехать. В принципе, нормальная песня в своей
посевной категории. Хотя вообще, много и дурацких песен. А иногда
просто танцевальные, без смысла особого. Из цикла "Крыша моя, я
по тебе скучаю..."
    - Ну а иностранные песни не поете?
    - Да нет, как-то не ложится на душу. Русский я слишком... Хотя
тоже иногда привяжутся какие-нибудь Бредни Спирс:

                       I was burnt to make you happy

или

                       Fuck me baby one more time...


   - Ой,- сказал я,- вы так точно ее голос изобразили. Вам бы пародистом
работать... с вашими способностями. Мне даже показалось, что вы - это она.
Я даже ее эти косички дурацкие увидел.
   - Да не,- усмехнулся Кутепов.- Она, конечно, тоже хороша корова,
но до меня ей далеко.
   - А вы, простите мою эту... как ее,- я потер бутылкой лоб.- Вы сколько
весите?
   - Да по разному... Когда хорошее построение... настроение, то 
килограммов сто двадцать. А когда плохое, то за двести... Ну, да
я не страдаю. Своя ноша не тонет. И потом, был бы я худой, было
бы петь нечем. А сейчас - смотрите:

                        Степь да степь кругом,
                        Пусть далек лежит.
                        В той степи глухой
                        Замерзал ямщик...

   - Ой, не надо! - закричал я, перекрикивая сразу и Виктора Сергеевича,
и метель. - Я же замерзну...
   - М-да,- вздохнул снова Кутепов, прекратив петь. - А я люблю эту песню.
Есть где распеться, погрустить. Я ее почти без ошибок пою. Только в одном
месте вместо "схорони меня" пою "схорони козла". Потому что иначе получается
не в рифму. И я вот знаете что не пойму - для чего в этой песне ямщик
глухой? Вы мне можете объяснить?
   - Э... Так не ямщик же... Степь глухая...
   - Нет, вы ошибаетесь. Если бы степь, то и пелось бы "глухая". А поется
"глухой". Значит, ямщик. Это же согласование времен... имен... Ну, не помню.
   Я хотел ему возразить, но голова соображала туго, и логика у него
была. В конце концов, может, и правда ямщик глухой...
   - А если он глухой,- продолжил Кутепов,- тогда для чего ему эта песня?
Все равно не услышит.
   - Так он это... - сообразил я.- По губам читает.
   - Э, нет, батенька. По губам - это не то... Песня должна воздух
сотрясать. Должно чувствоваться напряжение, эмансипация...
   - Так он же видит, как вы поете, мучаетесь, рот разеваете. Он чувствует
ваше напряжение. Разве не так?
   Кутепов задумался. 
   - Пожалуй, вы правы. Вокруг меня не только колышатся звуки. Вокруг
меня как бы еще одна песня, виртуальная... Я правильно слово сказал?
Вот эту-то песню он вполне может слышать...
   Оставшуюся часть бутылки он допивал молча. Мы брели по сугробам еще долго,
и за нами вились две цепочки следов - одна толстая, глубокая, другая помельче,
все время вертящаяся вокруг первой. А на горизонте уже вставали белокаменные
стены Москвы... Или это снова был МКАД, только сквозь падающий снег он
принимал новые формы? Какая разница? Гораздо важнее мне показалось то, что 
пустая бутылка скрылась в сугробе, и срочно нужна была новая.


                                 17

   Я пришел в себя на белой скамейке, имеющей странную полукруглую форму,
между бюстами Павлова и Мичурина, которые стояли на высоких гранитных
параллелепипедах. Туман скрывал от меня все, что находилось дальше 
них, но меня это не очень волновало. В руке я держал только что
открытую бутылку пива, а рядом, откинувшись на спинку скамейки, сидел
Виктор Сергеевич.
   - Мы переходим к исключительному этапу нашей дегустации,- произнес он.
- Дело в том, что при традиционной регистратуре приготовления пива
невозможно добиться крепости более шести градусов. Идут на всякие 
ухищрения, типа добавления спирта, что хуже, или сахара, или сахарного
сиропа, что лучше. Получается, в общем, ерш. М-да. Ну, вот первый 
президент на звание ерша - "Балтика" номер шесть. Ровно семь градусов.
Пиво темное. Называется "портер". Я, к стыду своему, не знаю, что 
такое портер, но думаю, что это и есть темное крепкое пиво.
   Я попробовал. Густое. Вкус ни капельки не похож на то, что мы пили
до этого, но пиво пенное, явно с хорошим градусом и... почему бы не выпить?
   - Знаете, Петя,- заговорил снова Кутепов.- Я часто думал о том,
что происходит, и давно уже стал приходить к поводу... выводу, что моей
вины во всем этом нет. Или почти нет. Песни сами напрашиваются
на то, чтобы их ковыряли, то есть коверкали. И даже без изображения...
искажения... они уже много значат. Взять, к примеру, песню,
которая называется "Красная армия всех сильней". Вдумайтесь в название.
А в самой песне такие строки: "И ВСЕ должны мы неудержимо идти 
в последний СМЕРТНЫЙ бой". После таких слов я понимаю, что ничего
хорошего эту армию уже не ждет. Во всяком случае, Красную. Или еще -
"В Коммунистической бригаде с нами Ленин впереди". Мы что, на тот
свет идем? Ну ладно, коммунизм - это, предположим, насосное. Наносное,
я хотел сказать. Но посмотрите на корни. Хотя бы на литературу. 
Достоевский - "Идиот", Горький - "На дне", Маяковский и вовсе застрелился. 
Нет, вы задумайтесь - наше подсознание прямо влияет на нашу судьбу, 
а само подсознание формируется людьми, которые покончили с собой, 
свихнулись или остались нечистыми... несчастными на всю жизнь. 
Есенин повесился, Высоцкий пил, Толстой - особый разговор, но и он в 
старости впал в маразм. Пушкин разве что... Но кончить жизнь от 
выстрела какого-то, простите, педераста - тоже ведь не лучший выход. Цветаева? 
Повесилась. Мандельштам? Если бы его не пристрелили на зоне, еще бы 
неизвестно, чем кончил. Ходасевич умер сам, но в страшных муках. С Блоком 
вообще творилось что-то непонятное. Батенькин... то есть, Батюшков,
с катушек съехал...
   - Это... - сказал я.- Но ведь не их жизнь важна, а то, что в их книгах...
   - Книги - отражение жизни,- возразил Кутепов. - И ведь если вчитаться,
то вы там безысходность увидите, иногда замаскированную. Если там даже
хэппи-енд, все равно в него не верится - обреченный в душе человек не может
сам поверить в хороший конец, а других убедить тем более. Вы можете
назвать какое-нибудь крупное классическое провидение, русское конечно,
где все бы кончалось хорошо, и этот конец не выглядел бы притянутым за души?
   Я попытался припомнить, но пиво мешало...
   - Вот видите,- сказал Кутепов.- Мне начинает казаться, что мы сами - 
народ с плохим концом.
   - Но еще не поздно,- возразил я.- Могут появиться новые люди, новые песни,
надежды...
   - Вы правы,- согласился Кутепов.- Но вот взять меня - у меня в голове одна
чернота. И в мои песни проникают только слова страшные, противные. Во всяком
случае, имущественно... пре... И поколение, воспитанное на моих песнях, 
будет таким же.
   Я выпил еще немного. И еще. Справа приблизилось здание университета,
слегка разбросав в стороны клочки тумана. Слева падал самолет. Земля
покачивалась и думала, что плывет. Но куда же ей было плыть?


                                 18

   Мы двигались в таком густом тумане, что я уже перестал понимать,
где верх, где низ, где я сам, а где Виктор Сергеевич. Впрочем,
руку, протягивающую мне бутылку пива, я разглядеть смог. 
   - "Ярпиво крепкое",- объяснил Кутепов.- Семь целых две десятых градуса.
Так ничего, только вкус кажется ненасыщенным... А я вот, значит,
с тех пор, как бросил петь, все больше пью... 
   Я попробовал пиво. Холодненькое. Туман качался, и мне все время казалось,
что я падаю. Я восстанавливал устойчивое положение, но все равно,
ощущения, что я стою на твердой земле, не возникало...
   - Гуляю, значит... - продолжал Виктор Сергеевич.- Иногда забредаю 
к людям, которые оказываются моими законными... знакомыми, то есть, 
а то вдруг к себе домой. И все время пью пиво.
   - А почему... именно пиво?
   - Да черт знает... Привык. Нравится... Вот все время говорят,
что пиво - это как лужа из сказки про сестрицу Козленушку и брата
Иванушку. Это неправда. Если человек козел, то ему уже ничто не поможет.
И потом, у меня есть упущение, что пиво - это вроде как сок земли...
Солод - из земли, хмель - тем более... Из нашей земли. 
Вода тоже протыкает в земле. Вот когда сахар добавляют, уже непонятно - 
местный он, или завезли откуда. От этого и тяжесть в голове...
А вообще ведь у каждого порода... народа - свое пиво. Мы все вытекаем 
из земли, вместе с пивом... Даже возьмите разные заводы... Ведь совсем 
разное пиво варят... А, ну да... Я говорил уже... Но мы не все проворовали...
То есть, я хотел сказать, попробовали... Есть еще "Очаковское", к примеру. 
Не знаю... Чего-то особенного в нем не хватает... Или "Красный восток" - 
этот типа "Бочкарева", с таблетками... Но вот одну вещь точно могу сказать 
- лицо Кутепова внезапно выплыло передо мной из тумана, перевернутое, 
и я не смог понять, это он висит вверх ногами или я,- не бывает плохого пива. 
Каждое подходит для своего случая. Хочешь уржаться до поросячьего визга 
- пей крепкое. Хочешь пописать... то есть, попить... и слегка захмелеть -
пей светлое. Хочешь просто немного выпить и вкусом насладиться - пей 
классическое или особое... Иногда хочется темного, иногда с привкусом 
горечи, иногда просто противного, под стать тому, что в душе творится... 
Так же и женщины...
   - Не... понял...
   - Не бывает плохих женщин. Каждая хороша по-своему. Да и наш брат,
наверно, тоже - в этом я не очень разгребаюсь... И стран плохих не бывает,
и погоды, и песен...
   Он набрал воздуха, моментально перевернулся в нормальное положение
и пропел:

                     Парня полюбила на свою беду,
                     Не могу отдаться - места не найду...

   - М-да... - пробормотал он.- К чему это я? А, я про женщин говорил...
Так вот - знаете, почему я пью?
   - Ннет... - я лег на туман, проминая его телом, и приложился к бутылке.
   - Дело в том, что пиво, когда его много... внутри... Оно дает
совершенно особое состязание мозга... И мне кажется, что я совсем по-другому
начинаю вливать на мир... Кажется, еще чуть-чуть - и я дойду до самой
сути, смогу не просто вываливать наружу всякие гадости из подсознания, 
а отбирать их по своему желанию. Наверно, это просто иллюзия, но очень 
уступчивая... Устойчивая, я хотел сказать... Но я ни разу не проходил
весь семнадцатибутылочный цикл целиком... Я впервые так близко...
   Пиво действительно было крепким. Я с трудом понимал, что он
говорит. Я попытался привстать. В этот момент туман подо мной слегка
рассеялся, и я увидел далеко внизу крохотные деревянные домишки,
речку толщиной меньше моего мизинца и малюсеньких блох, каждая из которых
чем-то напоминала человека. 


                                19

   Постепенно мое зрение обрело способность фокусироватся, и я понял,
что вместе с Виктором Сергеевичем сижу на небольшом облачке посередине
ослепительно голубого неба.
   - Вот мы и подошли к последнему пункту нашей программы,- произнес
Виктор Сергеевич, засунул руку в свой живот и извлек оттуда две
бутылки с золотистой фольгой вокруг горлышка.- Это самое крепкое
российское пиво, которое я знаю. Есть еще "Бочкарев" такой же крепости,
но это - более народное, и я выбрал его для завершения того свершения...
Фу ты ну ты... Короче,- он улыбнулся, открывая бутылки и предоставляя
мне одну из них, - "Балтика" номер девять, или "девятка". Восемь с половиной
градусов. Его надо пить, если вы хотите, чтобы на следующий день у вас
болела голова. Ерш высшей породы... то есть, пробы, я хотел сказать,
Вкус ничего, учитывая крепость, горьковат только слегка. Впрочем,
мне нравится.
   Я отпил немного. Почувствовал, как по горлу внутрь меня спускается
капля едкой, термоядерной смеси, сразу же приступившей к обработке моего
и так не вполне отчетливого восприятия. 
   - Хорошо... - произнес Виктор Сергеевич.- Никогда я не чувствовал себя
таким свободным, сильным, уверенным, как сейчас.
   Его тело колыхалось от ветра, живот надувался, как парус, и фигура,
по турецки сидящая на облаке, казалась невесомой, как нарисованная. Он
закрыл глаза, и мне показалось, что облако залетело в тень. Небо
исчезло, и то, что под ним - тоже, да и само облако стало словно бы 
прозрачным...
   - А знаете... - пробормотал Кутепов, не открывая глаз. - Мне сейчас
так здорово, что я представляю себя на берегу...
   В этот момент в пространстве раздался хлопок, и невдалеке от нас 
постепенно вырисовалась узенькая речушка, которая вилась и уходила
в бесконечную пустоту.
   - Я сижу, птички поют, - продолжал Виктор Сергеевич,- солнышко светит...
   Над нами, почти в зените, возникло Солнце, под нами - покрытый
травой берег, небо снова окрасилось в прозрачно-голубой цвет, и где-то
в ветвях мгновенно выросших деревьев защебетали вороны... или нет,
какие вороны... Впрочем, Кутепову видней.
   - И так приятно дует ветерок,- произнес он, - и так все здорово, что
хочется петь... И ни о чем не думать...
   Он открыл глаза и улыбнулся так, что уши поднялись наверх, к макушке.
   - Здорово,- он повернулся ко мне.- Получилось... И знаете, я, пожалуй,
действительно спою... Какой-нибудь полный экспромт, не задумываясь
о словах...
   Он приготовился и выплеснул в пространство новую странную песню:

                       Имел бы я златые горы
                       И реки, полные морей -
                       Я б все отдал без разговора
                       За счастье Родины моей.

                       Всегда скромна, всегда послушна,
                       Всегда как утро весела,
                       Желаю я тебе, подружка,
                       Чтоб ты скорее родила.

                       И родила не что попало,
                       А то, чего давно мы ждем -
                       Товара всякого навалом
                       И кучу счастья в каждый дом.
                       
                       Желаю я тебе, родная,
                       Чтоб ты окрепла, подросла,
                       И непрестанно процветая,
                       Была сильна и весела...

   Воодушевление Кутепова передалось и мне. Я тоже хотел петь, но слов,
само собой, не знал, и просто подвывал, как собака, в конце каждой
строки. Мы таким образом еще раз спели первый куплет:

                       Имел бы я златые горы
                       И реки, полные морей -
                       Я б все отдал без разговора
                       За счастье Родины моей.

   После этого Кутепов откинулся на спину, на траву, и произнес, совершенно
опьяненный счастьем:
   - Это уже совсем другая коленка... коленкор, я хотел сказать...
Знаете, я очень рад, что вас встретил. Не знаю, придется ли еще
светиться... свидеться. Имя я ваше все равно забуду, а вот отчество - нет.
Я помню, что оно у вас как у меня - Петрович... И еще вы помогли мне понять
одну вещь... Даже не одну, а много, но одну - самую главную...
   - Это какую?
   - Надо жить... Петь... И стараться, чтобы другим было хорошо, и себе
самому... И верить в то, что так оно и будет...
   Он вдруг внезапно встал на ноги.
   - Ну что же... - произнес он.- Пожалуй, мне пора...
   - Как... - пробормотал я.- А пить больше не будем?
   - Достаточно, Володь. Уж лучше петь. Песня остается человеком... М-да...
Я вот еще хотел вам кое-что дать...
   И он, вынув из кармана стопку сторублевок, передал одну из них мне.
   - Зачем? - не понял я, вставая.
   - Не думайте, что я делаю вам одолжение. Вот смотрите,- он развернул
сторублевки в своей руке веером. - Сколько их?
   Я, сосредоточившись и покачиваясь, пересчитал.
   - Семнадцать...
   - Возьмите еще одну.
   Я выдернул одну сотню из веера. Кутепов сложил их в аккуратную стопку
и снова развернул. В веере было по-прежнему семнадцать сторублевок.
   - Как это? - удивился я.
   - Да черт его знает,- отмахнулся Кутепов.- У меня вот дома так же 
семьсот шестьдесят один доллар... Я стараюсь об этом не задумываться...
А эти двести рублей вам пригодятся. Вот увидите.
   Я кивнул:
   - Спасибо.
   Он пожал мне руку:
   - Ну, не поминайте лохом.
   - До свидания.
   Его толстые пальцы выскользнули из моих, Виктор Петрович.. или Сергеевич...
или не Виктор... развернулся, и его темная полная фигура вразвалочку зашагала 
от меня по тропинке вдоль берега. Я сунул деньги в карман и долго
стоял в полной растерянности, не зная, что мне делать дальше.


                                  20

   Шаги Кутепова по тропинке постепенно остыли, начал накрапывать дождь,
и я немного пришел в себя. Странно - несмотря на выпитые литры пива,
я не чувствовал себя таким уж безнадежно пьяным. Ну, координация,
конечно, не та, и мысли заторможенные, но в общем и целом я сух как лист...
Хотя если еще немного постоять под дождем, то стану мокрым.
   Я огляделся. Ну, да, речка. Кажется, Сетунь. Белый домик, похожий на школу.
Я примерно сообразил, где нахожусь. Совсем рядом от дома. Дом...
И тут я вспомнил все. "Не нукай, я не лошадь... глаз у тебя нет... урод ты...
катись отсюда..." Вот так я сюда и попал. И нахожусь на улице уже... сколько
времени? День? Два? Боже мой... Как же там Аня?!
   Я почти побежал наверх по берегу, потом дворами к дому. Но по пути 
постепенно осознавал, что очень виноват. Если Аня тогда, без видимой причины,
была сердита на меня, то теперь и подавно. Но я люблю ее...я не смогу без нее
жить. Люблю? Это слово резануло мой мозг и заставило остановиться под дождем,
который полил еще сильнее. 
   Я ее люблю. Это так. Я понял это впервые. И если я сейчас приду, 
услышу от нее злые слова и вынужден буду снова уйти, это будет конец. 
Я не смогу остаться без нее, без ее ласковых глаз и слабеньких, худеньких
рук, навсегда. Это выше моих сил. Пусть она меня ненавидит - я действительно
виноват. Пусть. Но я должен быть рядом с ней. Мне это очень, очень нужно...
   Я долго шел к метро, промокнув до нитки. Мужик в плащ-палатке
посмотрел на меня удивленно, принял двести рублей, дал сдачи и подал
букет из трех белых хризантем. Я, стараясь прикрыть их от дождя собственным
телом и краешком прозрачной пленки, побежал по шоссе обратно. Капли 
ползли по моему лицу, словно слезы, и я думал только об одном - пусть
Аня меня простит... Господи, пожалуйста...
   Я взбежал по лестнице вверх и в нерешительности замер перед дверью.
Я вновь, еще сильнее, осознал чудовищность своего поступка. Ну, человек
погорячился. Мало ли что. Бывает. Я ведь даже причины не знаю.
Но я бросил ее на несколько дней, полностью забыв, не испытывая 
угрызений совести. Она страдала без меня, кляла себя за грубые слова,
и даже, может быть... О Господи...
   Я сунул ключ в замок и стремительно отпер дверь. Вошел. В то же мгновение
из комнаты выбежала Аня в халате - она почти никогда не надевала его,
и я понял, что все эти дни она находилась в таком полном отчаянии, что даже 
не могла привести себя в порядок. Она буквально напрыгнула на меня, 
обнимая и бормоча:
   - Вовка, миленький... бедненький... Прости... Где же ты был...
   Я еле успел отодвинуть в сторону руку с букетом. Аня целовала меня в губы,
в лоб, прислонялась щекой к моей груди и крепко обнимала руками за пояс,
а по ее лицу текли слезы... Слезы радости.
   - Это ты меня прости, Аня... - ответил я, поглаживая ее по спине и целуя
в шею. Я почувствовал, как по моей щеке тоже бежит капелька, и никак не мог 
понять, слеза это или дождинка...
   Я закрыл свободной рукой дверь. Аня увидела в моей руке цветы, взяла их
и понюхала. 
   - Спасибо. Слушай... Ты переоденься... Простудишься. 
   Она взяла вазу и понесла букет в ванную, а я тем временем начал 
переодеваться - одел сухие джинсы, рубашку и чистые носки, ощущая при этом 
непередаваемое блаженство.
   Аня вернулась с вазой, поставила ее на столик, и мы сели рядом...
   - Ты пил, да? - пробормотала она.- Я понимаю... Я очень тебя обидела.
Ни за что. Я обзвонила знакомых, морги, больницы. Ходила к Ляле.
Она меня немного успокоила. Замечательная женщина.
   - Да,- согласился я.- Знаешь, я встретил одного человека. Мы долго
ходили с ним по улицам, пили пиво. Но я обещаю тебе - что бы ни случилось,
я больше так не сделаю. Не сделаю тебе больно. Прости.
   - Да нет, это я виновата... - Аня откинула назад свои густые темные волосы.
- Набросилась на тебя. Наверно, кто угодно бы сбежал.
   - Извини, что спрашиваю... - произнес я.- Но что тогда случилось?
Из-за чего ты завелась?
   Она посмотрела мне прямо в глаза своими, синими-синими, как небо 
в ясную погоду.
   - А ты не понял?
   - Нет. Я думал, но никак не мог понять.
   - Да... - она усмехнулась, но тут же посерьезнела снова.- Понимаешь,
я хочу завести детей. Уже давно. А ты все время предохраняешься.
   - Боже мой, Аня... - я обнял ее за плечи. - Так я ведь тоже очень
хочу... Я думал, что ты... Но ты никогда мне об этом не говорила!
   - Да. Я не знаю... Боялась, что ли... Видимо, это дурацкая женская
привычка - думать, что мужчина обо всем должен догадываться сам.
   - Аня... - заговорил я.- Давай с этого дня стараться ничего не держать
в себе. Если чего-то хочешь - говори вслух. Ладно?
   - Хорошо. Конечно, так лучше.
   - Мы обязательно заведем ребенка,- сказал я.- И не одного. Правда,
не сегодня - надо, чтобы из меня выветрился весь алкоголь. Да и грязный я.
   - Так помойся.
   Она улыбнулась, и мы хорошо, сладко поцеловались.
   - Ты, наверно, есть хочешь,- вспомнила Аня.- Я пойду приготовлю
ужин.
   - Я помогу.
   - Да нет. Ты же пьяный. Еще разобьешь что-нибудь.
   Она направилась к выходу из комнаты, но вдруг остановилась, повернулась
ко мне и рассмеялась:
   - Я забыла тебе сказать...
   - Что?
   - Спасибо за полку.
   Аня ушла на кухню, а я откинулся на спинку дивана и расслабил все мышцы.
Взял в руку пульт от нового телевизора. Включил. Шли новости. Говорилось
об укреплении сотрудничества, неуклонном росте внутреннего валового
продукта и грядущем процветании. Я подумал, что, может быть, это
все правда, и они на этот раз не врут... Переключил на другой
канал и увидел Винни-Пуха. Толстенький, симпатичный медвежонок, ужасно 
похожий на Виктора Сергеевича, шел по нарисованной дорожке и пел:

                      В голове моей опилки,
                      Но сопелки и вопилки
                      Сочиняю я неплохо и-ног-да!

   Он так здорово махал при этом своими ручками-пятнышками, был так бодр
и весел, что я вдруг со всей ясностью и неотвратимостью осознал -
все теперь будет хорошо. И значит, надо жить. И значит... Короче,
надо пойти помыться.

                                              июль 2000